Чемезов стал бывать у Леонтьевых не только каждый день, но и по нескольку раз в день, и чем чаще он бывал у них, тем больше влекло его туда.

Его самого удивляло, как быстро и легко сблизился он с Ольгой за несколько коротких дней, и он почти не верил порой тому, что было время, и еще так недавно, когда он забыл о ней и она была ему совсем чужая. Теперь он уже не мог представить свою жизнь помимо нее. Она вдруг стала его другом, его любовницей, его сестрой, его ребенком и сразу наполнила собой все его существование.

Любовь ее как бы распахнула пред ним дверь в какое-то новое светлое и чудесное царство, недоступное и непонятное для него прежде, главную прелесть которому придавала сама она.

Порой он даже не понимал, что за чувство было у него к ней. Анализируя его, он сознавал, что никогда не был «влюблен» в нее; не влюблен, пожалуй, даже и теперь, доказательством чему служило уже то, что он не замечал в себе того ослепления, свойственного всем влюбленным, которое из обыкновенной, действительной женщины создает мечту, полную иллюзий, очень скоро, впрочем, разрушающуюся под невольным разочарованием; напротив, он прекрасно видел все ее недостатки, которых в ней было так много, он огорчался ими и волновался, страстно желая исправить их, и в то же время, почти бессознательно для себя, точно еще сильнее любил ее именно за них.

Он не чувствовал к ней и того глубокого уважения, которое невольно чувствовал к некоторым женщинам, вроде Елены, и которое непременно желал бы чувствовать к своей жене, но этого как будто и не требовалось для полноты того чувства, которое развилось в нем к ней и которое было полно и прекрасно даже и без подобного глубокого уважения и без ослепленной влюбленности. С ней он точно сам делался моложе, добрее, ко всему отзывчивее и несравненно счастливее. В ней была бессознательная для нее самой какая-то живящая, благотворная, жизнерадостная сила, которою она привлекала к себе людей, и в то же время, несмотря на очевидную искренность и открытость ее натуры, в ней всегда было что-то новое, неожиданное и внезапное, что заинтересовывало и увлекало его.

Но та простота, с которой она отдалась ему, и трогала и тревожила его одновременно, и поневоле нагоняла на него порой ревнивые подозрительные мысли.

По отношению к нему у нее не проснулось даже того женского, инстинктивного кокетства, которое заставляет женщину хорошенько помучить любимого человека, прежде чем отдаться ему. Она просто, доверчиво и радостно пошла навстречу к нему, не колеблясь, не рассуждая, не мучая ни его, ни себя, и отдалась ему с каким-то радостным, покорным счастьем. Они оба как бы чувствовали друг в друге ту судьбу, непреодолимую и роковую, из-за которой сложилась индийская легенда о двух разрезанных половинах яблока, ищущих по свету одна другую, чтобы снова соединиться, и которую они оба точно инстинктивно почувствовали впервые в ту минуту, когда он вошел в ее уборную и она так радостно кинулась навстречу ему. Но насколько его любовь была сознательна и глубока, настолько ее – безотчетна, порывиста, страстна, минутами даже экзальтированна.

Почти все время они проводили вместе; вместе гуляли больше в сумерки, когда на улицах уже темнело, магазины ярко освещали свои витрины, и они могли, никем не замечаемые, ходить так рука об руку, близко прижавшись друг к другу и делясь каждым впечатлением; вместе просиживали целые часы в ее комнате, все говоря и не успевая наговориться друг с другом. Он провожал ее в театр и дожидался ее у выхода после спектакля.

Каждый раз, что она играла, он непременно был теперь в театре на своем месте во втором ряду, и каждый раз во время спектакля выносил одно и то же чувство волнения, страха и гордости за нее.

Теперь, когда он видел ее на сцене, он почти уже не замечал в ней «артистки», создающей художественные, прекрасные образы, – он видел только свою Ольгу, которая «играла», и волновался за нее, следил за каждым ее словом и движением, боясь, как бы она не сделала какого-нибудь промаха, и стараясь замечать все удачные и неудачные места, чтобы после указать ей на них.

Ее успех льстил ему как бы свой собственный, но то отвлеченное наслаждение, которое она давала ему прежде, как артистка, уже исчезло для него; он не видел больше уже ни Марии Стюарт, ни Дездемоны, так художественно создаваемых ею, а видел только Ольгу, играющую Марию Стюарт или Дездемону.

А между тем она, объятая знакомым и так любимым ею вдохновением, играла в это время еще лучше, кажется, чем прежде. Едва выходя на сцену, она сейчас же отыскивала его глазами и, воодушевляемая его присутствием, играла «для него» и жаждала его похвал и одобрения больше, чем всех остальных вместе. По глазам его она угадывала, доволен он ею или нет, и, если чувствовала, что доволен, она одушевлялась еще больше от внутреннего наслаждения и гордости.

Все, что касалось Ольги, стало близко и Чемезову; он еще больше полюбил Пелагею Семеновну, и даже Варя и Павлуша, и в особенности маленький Сережа казались ему теперь чем-то близким, своим. Он с удовольствием приходил в их квартиру, всегда шумную, людную, и его, так не любившего чужое общество, так привыкшего к тишине своей одинокой квартиры, здесь это не только не раздражало, но скорее даже нравилось ему.

Во всем этом был все тот же своеобразный, милый ему теперь леонтьевский дух.

Его только удивляло, как при подобной обстановке Ольга могла учить и обдумывать свои роли.

– Привыкла! – говорила она, смеясь его удивлению. Впрочем, она и не церемонилась ни с домашними, ни с гостями, и, когда они надоедали ей, она просто уходила в свою комнату и запирала дверь на задвижку.

Чемезов большею частью проходил прямо в ее комнату, где они любили сидеть вдвоем подле камина; он слушал, как она рассказывала ему что-нибудь с присущей ей своеобразной манерой, всегда живой, меткой, остроумной, с той слегка насмешливой, легко скользящей по всему, и в то же время глубоко захватывающей наблюдательностью, которая была особенно развита в ней.

Для них не истощалась тема – ее давала им их любовь: все, что касалось одного, интересовало другого, и хотя теперь, когда они сидели так по вечерам, прильнув один к другому, им казалось, что они всю жизнь знали и любили друг друга, но на самом деле они не знали еще почти ничего из жизни один другого до своей встречи. И, чувствуя потребность все лучше и глубже узнавать друг друга, все ближе сливаться между собой, они обо всем расспрашивали один другого, вспоминали, рассказывали, мечтали и делали планы будущего. Часто она заставляла его рассказывать себе о сестрах, детстве, службе, друзьях, его знакомых, сослуживцах и обо всем, что, так или иначе, соприкасалось с ним; ее все интересовало, она все хотела знать в мельчайших подробностях, во всем ему сочувствовала и живо на лету схватывала его мысли и желания, понимая их с нескольких слов.

Она любила становиться на колени у ног его и, облокотясь на них руками, слушала его внимательно и чутко, не сводя с его лица своих мечтательно горящих глаз.

Сначала это стесняло его; ему было как-то совестно, что она так стоит пред ним, и он заставлял ее садиться на маленький диванчик, рядом с ним, но она не слушала его и не вставала.

– Нет, оставь меня! – говорила она. – Мне так лучше видно твое лицо.

Тогда, поневоле покоряясь ей, он подолгу рассказывал ей, лаская ее теплые, нежные руки, обо всем, что накопилось у него на душе за эти годы, в которые ему не с кем было делиться ни впечатлениями, ни мечтами, ни желаниями, и сам не замечал, как, смотря в ее прекрасные, слушающие его глаза, у него легко и просто выливались пред ней самые заветные, затаенные мечты и мысли, которыми до сих пор он еще не делился никогда и ни с кем.

Было только одно, о чем она с ним говорила неохотно, – это ее былые увлечения… А между тем они-то и интересовали его; ему хотелось, чтобы она и о них рассказала бы ему так же откровенно и искренне, как говорила обо всем другом, хотя в то же время при мысли об этом его заранее охватывал какой-то болезненный, ноющий страх; но он заглушал его, говоря себе, что лучше знать всю правду, чем блуждать в догадках и предположениях, быть может, худших, чем действительность. Эти люди, которых она любила до него, мучили и волновали его, заставляя ревновать к ее прошлому, которое не принадлежало ему и даже не было хорошо известно.

Он хотел знать, по крайней мере, кто были они, и как любила она их, и почему рассталась, хотя говорить об этом ему было и трудно, и больно, и даже как бы стыдно.

– Зачем, зачем тебе это нужно! – воскликнула она с тоской раз вечером, когда он особенно упорно заговаривал об этом.

Они сидели у догорающего камина – он на кресле, она в своей любимой позе, у ног его, – и пламень огня, вспыхивая, озарял ее прекрасную, пластичную фигуру и пушистые, точно отлитые из темной бронзы волосы, низким узлом заложенные на ее тонкой, гибкой шее.

– Отчего мне не знать об этом? – сказал он тихо вместо ответа.

Она задумчивыми, чуть щурящимися глазами глядела на огонь и молчала, и в лице ее была тоскливая, робкая нерешительность.

– Зачем? – повторила она, как будто не ему, а самой себе, и вдруг встала и взволнованно прошлась по комнате. – Помнишь, – сказала она, останавливаясь перед ним со скрещенными на груди руками и какой-то странной, загадочной улыбкой в глазах, – помнишь, как это сказано у Майкова:

И она засмеялась и, присев на ручку кресла, обвила его рукой и заглянула ему в глаза, повторяя с тихим, нежным смехом: «Я твоя, ты мой!»

– Да, – сказал он, целуя ее ласкающую руку и с невольной ревностью в голосе, – но это не всегда так было!

Она побледнела, и в глазах ее мелькнули страх, боль и тоска, но она сейчас же встала и опять засмеялась беспечным и шутливым, покоробившим его смехом.

– Мало ли что было!.. Знаешь, как это говорится: что было, то быльем поросло… Оставим мертвое мертвым, а живое живым… И зачем, зачем?! – воскликнула она вдруг, страстно, до боли, сжимая свои руки. – Зачем тебе это знать?! Ты не так на это смотришь, как я… зачем? Для боли только и себе, и мне…

– Я, – прервал он ее с наружным спокойствием, – смотрю вообще на все достаточно благоразумно, и вот потому-то я и желал бы знать твою жизнь до меня лучше, чем знаю это теперь. От этого, Ольга, мы не станем дальше друг к другу… – прибавил он, привлекая ее опять к себе.

– Кто знает… – сказала она печально; но он крепче прижал ее к себе, точно убеждая, что, каково бы ни было ее прошлое, оно не оттолкнет его от нее, и он сумеет найти в себе силу и любовь к ней, чтобы понять, простить и оправдать ее пред самим собой теперь, когда так любит ее и так счастлив с нею.

Но она точно не верила и боялась и, молча прижавшись к его щеке своей щекой, задумчиво смотрела на огонь.