На другое утро, солнечное и морозное, Чемезов проснулся очень рано.

Первое ощущение, как он только открыл глаза, было ощущение чего-то безотчетно радостного. Он сам еще не мог сообразить, отчего ему так хорошо, но сейчас же вспомнив свой сон, а с ним Ольгу, понял и причину своего безотчетно радостного настроения.

Обыкновенно он плохо помнил свои сны, и если помнил, то по большей части они оставляли в нем тяжелое, неприятное впечатление; но сегодня сознание счастья не покидало его даже во сне; он всю ночь видел Ольгу, как, собственно, – помнил смутно, но как-то радостно и хорошо, и вместе с тем упорно; точно мысль его, пораженная ею, не отлетала от нее даже и в бессознательном состоянии, и он проснулся весь под ее живительным свежим впечатлением.

Чемезов был в таком славном, нравящемся ему в самом себе настроении, какого давно уже не помнил и которое на него, опять невольно, пахнуло молодостью, когда подобные безотчетно радостные пробуждения были для него еще не в редкость и вызывались почти беспричинно.

Он быстро встал и начал одеваться. Солнце яркими лучами заливало всю его комнату; в коридорах поминутно раздавались звонки, пробегали лакеи, а в соседних с ним номерах тоже уже встали и громко смеялись и разговаривали.

Чемезов позвонил и велел подать себе холодной воды для умыванья. Он сам себе казался помолодевшим на добрых десять лет, благодаря той живой восприимчивости впечатлений, которую чувствовал в себе сегодня. Ему все нравилось: и это яркое морозное утро, и холодная, почти ледяная вода, которою он мылся, и эти молодые, сильные, веселые голоса за стеной, и благообразная русская физиономия московского полового, прислуживавшего ему, и даже само сознание, что он не в Петербурге, а здесь, в Москве, к которой он всегда чувствовал пристрастие, свойственное большинству русских людей, и которая сегодня казалась ему точно еще ближе и милее, чем когда-либо. Прямо из его окон виднелся Кремль и Василий Блаженный, и вид их вместе с мирным благовестом, гулко разливавшимся в морозном воздухе, охватывал его каким-то смягченным, хорошим чувством.

Но что бы он ни делал, о чем бы ни думал, на что бы ни глядел, а радостная мысль об Ольге была все-таки же преобладающею.

Он вспоминал все с тем же чувством удивления и счастья о том, что случилось вчера, и думал, что будет сегодня.

Ему хотелось скорей увидеть ее опять, и он торопливо допивал свой кофе с горячим московским калачом.

Была еще только половина десятого, и, не зная порядков дома, он не решался идти так рано, а в гостинице ему тоже не сиделось, и он пошел просто так, пошататься где-нибудь по улицам, часов до одиннадцати.

На улицах уже кишел народ, тот типичный, своеобразный, московский люд, среди которого на каждом шагу попадаются характерные фигуры, невольно удивляющие и порой даже смешащие петербуржцев, привыкших к толпе почти однообразной, где большинство фигур точно выкроены по одному шаблону и даже как бы похожи друг на друга.

Чемезов шел бодро и весело, радуясь и тому счастью, которое пело в груди его, и всему, что попадалось на глаза. Он шел, невольно все ускоряя шаги, и почти бессознательно очутился у подъезда Леонтьевых.

Было уже двадцать минут одиннадцатого. Он не знал привычек Ольги. Она могла еще совсем не вставать, но могла также быть уже и на репетиции.

«Ну, – сказал он себе, с каким-то жутким волнением, – загадаю: если она дома и примет меня, то… то все это значит действительно счастье; если же нет… то я, значит, ошибаюсь, и наша любовь не принесет счастья ни мне, ни ей, и лучше, быть может, остановиться вовремя».

Но ему было больно даже мысленно произнести эту фразу отречения, и в то же время это суеверие, которого раньше он никогда не замечал в себе, было ему странно и смешно; тем не менее он вбежал наверх с тревожно бьющимся сердцем от того жуткого волнения и страха, с которым ожидал решения своей загадки.

Он позвонил. В квартире, против обыкновения, было тихо, и на его звонок почти сейчас же в передней послышались чьи-то легкие, торопливые шаги, и дверь отворила сама Ольга.

– Вы! – воскликнул Чемезов невольно. – Сами вы!..

– Я! – сказала она, с радостной улыбкой протягивая ему руки. – Мама у обедни.

Он поспешно скинул свое пальто и, взяв ее за руки, вошел вместе с нею в гостиную.

Нигде никого не было – все, верно, разошлись по своим делам, – и они молча, со счастливыми, улыбающимися друг другу лицами, прошли прямо в ее комнату. Там они остановились, и Чемезов, сам не отдавая себе отчета в том, возможно ли то, следует ли, привлек к себе Ольгу и, обняв ее, долго смотрел ей в глаза серьезным, почти строгим взглядом.

Она не противилась ему, не отстранялась, но молча, с какой-то задумчивой, нежной улыбкой стояла пред ним, положа на его руки свои, и тогда, откинув ей со лба пушистые пряди вьющихся волос, он наклонился к ней и долгим крепким поцелуем поцеловал ее прекрасные, сиявшие перед ним глаза…