Они обошли кругом по переулку, идя сначала скоро и бодро, а под конец, уже невдалеке от подъезда, невольно замедляя шаги, но подойдя к нему, снова повернули дальше, снова обошли кругом по переулку и следующей улице и опять остановились пред ним на мгновение; но войти когда-нибудь все-таки же было нужно.

И они вошли – неохотно и нерешительно; но как только они очутились на лестнице, очарование разом исчезло, и Чемезов вдруг почувствовал всю странность и неловкость своего позднего визита в дом, где не был уже больше двенадцати лет. Ему даже пришло в голову тут же проститься с Ольгой, отсрочив свой визит до утра; но Ольга, поняв, вероятно, его мысли, быстро взбежала вверх и, не давая ему времени возразить, сильно дернула звонок.

– Пустяки! – сказала она, ободряя его улыбкой. – У нас это не редкость; случается, что и в два часа ночи вдруг кто-нибудь на огонек является.

Однако, несмотря на ее сильный звонок, им не отворяли. Из квартиры неслись всевозможные звуки; слышно было, как там пели, играли на рояле и смеялись в несколько голосов.

– У нас всегда так, – полусмеясь-полусердясь и снова дергая звонок, сказала Ольга, – такой в квартире содом стоит, что первого звонка никогда никто не слышит.

Наконец чей-то голос изнутри крикнул:

– Павлуша, отвори! Звонят!

И через минуту в передней послышались чьи-то шаги, и дверь отворил высокий, худой гимназист с целой копной курчавых темных волос на голове.

– Всегда три часа звонить нужно! – нетерпеливо заговорила Ольга, но гнев ее был недолог, и она сейчас же обернулась к Чемезову и спросила его, уже смеясь: – Юрий Николаевич, вы не узнаете, кто это?

– Неужели Павля? – недоверчиво сказал Чемезов, с трудом узнавая в этом высоком молодом человеке того розового, пухлого мальчугана, который был когда-то его любимцем.

– Он! – воскликнула Ольга с торжеством. – А ты, Павля, не припоминаешь, кто это?

Павля глядел на Чемезова с легким недоумением, по-видимому, совсем не припоминая его, но и нисколько тем не смущаясь: он, очевидно, давно уже привык ко всевозможным гостям и никому больше не удивлялся.

– Хорош! – засмеялась Ольга. – Да он тебя азбуке еще учил, твой первый учитель, Юрий Николаевич Чемезов! Ну, вспомнил теперь?

Однако Павля и по всем этим приметам ничего не мог припомнить.

– Ну да это ничего, теперь снова познакомимся, – сказал он, добродушно встряхивая своей курчавой шапкой волос. Он крепко стиснул руку Чемезова и улыбнулся при этом так искренне и славно, что сразу стал Чемезову чрезвычайно симпатичным.

– Павля, кто там? – раздался из гостиной тонкий женский голосок.

Ольга откликнулась за брата:

– Чемезов, мама, представьте, он приехал, и я привела его к нам!

– А, Петр Гаврилович, здравствуйте, батюшка, здравствуйте! Что это вас давно не видать было?

– Ах, мама, да вы все путаете! То Черемисов! – засмеялась Ольга и, взяв Чемезова за руку, вошла вместе с ним в гостиную.

Звуки рояля оборвались, и две молоденькие девушки, одна высокая, другая пониже, проворно выскочили из-за него и шмыгнули в соседнюю комнату. Чемезов не успел даже рассмотреть их. На диване, перед круглым столом с лампой под зеленым абажуром, сидела с чулком в руках толстенькая пожилая женщина в ситцевой сборчатой блузе и темной кацавейке, накинутой поверх ее на плечи.

Когда Ольга с Чемезовым вошли, она быстрым, ловким движением сдвинула очки на темя и пристально оглядела его всего маленькими добродушными глазками.

И разглядев, вдруг проворно вся всколыхнулась и, путаясь в длинной нитке упавшего клубка, с радостным удивлением поднялась ему навстречу.

– Ах, боже ты мой! – заговорила она певучим, тонким голоском. – Да ведь никак это Егорушка? Он самый и есть! Сразу признала. Ох ты, голубчик мой! Да какими же это ветрами тебя в нашу сторону занесло?

И она взяла его за голову своими пухлыми теплыми ручками и звонко расцеловала в обе щеки.

Вся неловкость Чемезова разом исчезла при одном взгляде на доброе, ласковое лицо Пелагеи Семеновны, и, радуясь теперь, что послушался Ольги и зашел к ним, несмотря на поздний час, он весело смеялся и крепко целовал эти добрые пухлые ручки, так ласково, словно мальчика, трепавшие его по щекам.

Этот простой и душевный прием, доказывавший ему лучше всяких уверений, что его до сих пор здесь помнят и любят, не только удивил Чемезова, уже привыкшего к холодной сдержанности своих петербургских знакомых, но и тронул чуть не до слез.

Он никак не ожидал, что Пелагея Семеновна так обрадуется ему, и удивился бы менее, если бы она вовсе не признала его. Положим, он понимал, что мил ей не столько сам по себе, сколько по воспоминанию того времени, которое и ей, верно, было особенно дорого.

После смерти мужа она радовалась всем, кто хоть сколько-нибудь любил и уважал его и с кем потому, под благовидным предлогом воспоминаний, могла целыми часами говорить о нем.

Но из каких бы источников ни вытекало ее милое радушие, оно невольно трогало Чемезова и привлекало к ней былою глубокою симпатией.

– Хорош, хорош! – говорила она, опуская снова свое пухленькое тельце на диван и усаживая его подле себя, пока Ольга ушла переодеваться. – Сколько лет и знать не хотел! Старых-то друзей забывать не приходится, – грех; пословица-то, милый, недаром сложена, что старый друг лучше новых двух! Вот кабы покойник-то мой жив был, уж он бы тебе попенял.

Но тут она чего-то сконфузилась и спуталась.

– Уж вы меня, старуху, извините, – я с тобою, голубчик, ведь по-старому, как в старину, бывало, звала «Егорушка» да «ты», а оно вам теперь, может, и неприятно покажется, да язык-то привык, по новому-то и не выговаривается.

Но Чемезов, на которого от ее «Егорушка» и «ты» пахнуло милой, доброй стариной, поспешил уверить ее, что он этому, наоборот, чрезвычайно рад, и что она обидит его, если начнет обращаться с ним иначе.

– Ну то-то же, батюшка, – сказала она с доброй улыбкой, рассматривая его лицо, вызывавшее, вероятно, в ее памяти чье-то еще другое, более близкое и дорогое ей, – а то на старости-то переучиваться трудненько. Сережа-то мой, пожалуй, старше тебя на вид кажет: весь в отца пошел, – уж так похож, так похож… даже удивительно…

И она вдруг тихо всхлипнула, и из светлых глазок ее побежали мелкие слезинки.

– Помер ведь, Егорушка! Чай, слышал, помер мой голубчик! – заговорила она, грустно вздыхая и вытирая глаза кончиком платка.

Чемезов понял, про кого она говорит, и на мгновение ему и самому стало грустно; но он еще не успел сказать ей что-нибудь в утешение, как она заговорила опять сама, но уже с большим оживлением, почти с удовольствием точно.

– А уж похороны какие были! На редкость, можно сказать! Венков-то, венков одних что было, просто ужасти! И от студентов, и от театров, и от товарищей, и от училищ разных, и от купечества, и от фельдшериц, и от полков разных, и просто так – от публики, и все депутациями, депутациями! Уж не знали даже, куда и класть; уж мы и гроб-то весь обложили, и по стенам развесили, и катафалк весь завалили, – нет, все еще тащат, так друг на дружку потом уж и валили. И чудные все венки были, богатейшие, один лучше другого. Все начальство высшее за гробом шло: артисты все как есть, и нашего театра, и оперного, и балетного, и училище театральное, и петербургские почитай что все, нарочно приехали; а уж публики что было! На панихидах да на выносе всю как есть квартиру заполонили, – просто пройти невозможно было; да что квартиру! лестница, голубчик, вся полна была; на улице так и то толпа стояла, даже полицию приставили! Губернатор тоже сам на вынос пожаловал, с адъютантом своим приехал, и очень меня утешал: Не плачьте, говорит, Пелагея Семеновна, ваш муж великий, говорит, человек был. Так и сказал: Великий, говорит, человек был! А уж телеграмм, телеграмм что, так и не сосчитать, и все сочувственные такие… Вот уж именно, можно сказать, со всех сторон матушки-России утешения летели.

По мере того как Пелагея Семеновна все это вспоминала, лицо ее оживлялось и веселело. Похороны мужа были теперь самой любимой темой ее разговоров, на которую, о чем бы ни говорили, она всегда умудрялась свести разговор. Они так льстили ее женину самолюбию, что самый факт смерти мужа, которого она обожала, как бы стушевывался и исчезал в ее представлении, и оставался только приятный факт торжественных, поразивших ее похорон. И потому, начиная всегда свое повествование с печальными вздохами и слезами на глазах, она постепенно одушевлялась и оканчивала его почти радостно.

– Да, уж надо правду сказать, – продолжала она с детски-счастливой улыбкой на своем полненьком розовом личике, – не обидели старика, почтили покойника на славу! Редкому вельможе такие похороны достанутся!

В эту минуту вошла Ольга, уже переодевшаяся во что-то белое, мягкое, падавшее на ней свободными, красивыми складками.

Она молча села на ручку дивана подле матери. Все лицо ее играло улыбкой и затаенной радостью, сквозившей во всех ее нервных, порывистых движениях, а глаза, искрившиеся и блестевшие ярче обыкновенного, поминутно останавливались на Чемезове с каким-то странным, но милым, понятным только им двоим выражением.

Пелагея Семеновна притянула ее к себе и, взяв ее руку в свои, нежно потрепала ими по ней.

– Вот и ей, – сказала она вдруг, смотря на дочь со своей счастливой улыбкой, – как помрет, такие же почести будут.

Чемезов и Ольга невольно рассмеялись этим наивным материнским мечтам, и Пелагея Семеновна добродушно вторила им.

– Она у меня ведь тоже великая! Право, так и говорят: Великая, говорят, Пелагея Семеновна, у вас дочь артистка! Папенькина дочка!

Ольга покраснела и взглянула на Чемезова смущенным, но сияющим против ее воли взглядом. Похвалы матери, как отголосок публики, были ей очевидно приятны, но она не знала, как примет их Чемезов, и немного смутилась.

Но он ласково и задумчиво смотрел на нее.

– Да, – сказал он с нежной насмешкой, – а вот сегодня Ольга Львовна немножко спасовала!

– Ах да, да! – воскликнула Ольга с искренним огорчением на лице. – И знаете, это ужасно удивляет меня… ужасно странно!.. – добавила она тихо, точно действительно внутренне удивляясь чему-то.

Чемезову припомнилось, как она говорила ему тогда в Петербурге, что каждое новое увлечение только сильнее вдохновляет ее, и понял, чему она удивляется; но ему хотелось подразнить ее, как хотелось иногда дразнить Зину, и именно в те минуты, когда она была особенно мила ему.

– Ну, – спросил он смеясь, – разве вы даже и мысли не допускаете, что какая-нибудь роль или просто один спектакль может вам не удаться?

– Нет, не то, совсем не то, но… но странно, что при моем… сегодняшнем настроении и у меня вдруг… ничего не вышло! – проговорила Ольга, слегка краснея.

– А какое же такое у тебя сегодня настроение? – спросила Пелагея Семеновна, с улыбкой рассматривая любимое лицо дочери. Ольга засмеялась тихим грудным смехом и подняла на Чемезова глаза, точно спрашивая у него, какое у нее настроение.

– Хорошее! – сказала она с мечтательной, нежной улыбкой и, порывисто прильнув к матери, крепко поцеловала ее.

– Ну, ну, – сказала та, ласково трепля ее в ответ на поцелуй, – пойдем-ка лучше чай пить! Пойдем, Егорушка, вспомянем старину!

И, поднявшись несколько тяжело, Пелагея Семеновна поплелась в столовую той ленивой, благодушной походкой с перевальцем, какой ходят уже немолодые и полные, но еще бодрые женщины.

В столовой раздавались громкие голоса и взрывы смеха.

Там сидел Павлуша со своим товарищем, тоже гимназистом, румяным и веселым мальчиком лет семнадцати, и те две барышни, которые убежали при входе Чемезова; одна из них, высокая, с красиво развитою грудью и длинной тяжелой русой косою, разливала чай.

– Варюшка моя, – кивнула на нее Пелагея Семеновна, – чай, теперь уж не признать, выросла! А это подруга ее, Катенька; а это Павлин товарищ Киндюков, все детвора, – прибавила она, добродушно посмеиваясь и опускаясь на мягкое сафьяновое кресло, на котором во время оно всегда сидел покойник Леонтьев.

«Детвора» поклонилась Чемезову, даже не при-встав, и сама Варюша лишь издали взглянула на него спокойным, равнодушным взглядом и молча, не подавая руки и не отвлекаясь от своего занятия, кивнула ему головой. Она, очевидно, совсем не помнила его, потому что была в то время семилетней девочкой, и теперь глядела на него как на постороннего для себя человека, одного из тех, которые каждый день появлялись для чего-то в их квартире. Но Чемезов, интересуясь всеми Леонтьевыми, пристально взглянул на нее; она показалась ему видной, рослой девушкой, походившей как-то странно в одно и то же время и на Глафиру, и на Ольгу, но на Глафиру несколько больше.

Зато столовую он не только сразу узнал, но она невольно вызвала в нем целый рой воспоминаний.

В ней все осталось по-прежнему. Не только старинный низенький буфет из красного дерева и такие же стулья с жесткими спинками, но даже материя на диване и занавесах осталась та же.

Пелагея Семеновна, заметив улыбку Чемезова и поняв его мысли, добродушно рассмеялась.

– Старое, голубчик, все старое, – сказала она, – вон даже и материя по сю пору держится; хорошая материя, ничего, что не модная, нынче таких прочных уж не делают: купцы-то сказывают – невыгодно; нынешняя-то материя продержится годика три-четыре, а на пятый, глядишь, уже и в отставку запросилась, а прежние-то по двадцати лет служили! Ну, Варюша, налей гостю чайку!

Все уселись кругом стола, уставленного разнокалиберной чайной посудой и остатками кушанья от обеда в виде половины курицы, двух телячьих котлет да развалившейся формочки клюквенного киселя, который слегка удивил и насмешил Чемезова, уже отвыкшего от таких незатейливых, бесцеремонных закусок «чем бог послал». Но молодежь, несколько при нем притихшая, уничтожала все это с завидным аппетитом.

Ольга сидела почти молча; в ней, после слишком сильного оживления, совершалась как бы реакция в обратную сторону: она не ела, не говорила, и на побледневшем задумчивом лице ее только сияли еще сильнее потемневшие глаза и, все чаще останавливаясь на Чемезове, улыбались не то ему, не то своим каким-то мыслям.

Чемезов тоже чувствовал себя уставшим и от дороги, и от всех тех разнообразных впечатлений, которые волной нахлынули на него в этот вечер, заставив его в несколько часов пережить больше, чем за несколько предыдущих лет. Ему тоже нужно было остаться одному, чтобы окончательно выяснить свое чувство и понять самого себя. Он слушал машинально детский лепет Пелагеи Семеновны, которая говорила одна за всех, но думал совсем о другом, и мысли его были далеко, хотя и не отлетали от Ольги.

Во втором часу он поднялся и стал прощаться.

– Куда же это так рано? – удивилась Пелагея Семеновна.

– Помилуйте, Пелагея Семеновна, – засмеялся Чемезов, – какое же рано! Скоро два.

– И, батюшка, – сказала она, – у нас и до четырех сидят.

Но Ольга, которая стояла подле матери с утомленным и даже вялым видом, не удерживала его. Пелагея Семеновна, прощаясь, наказывала Чемезову почаще заходить к ним, пока будет в Москве.

– Прямо к обеду; у нас, батюшка, без затей, – говорила она своим певучим голоском, – мы гостям завсегда рады!

Но когда он уже вышел в переднюю, Ольга тоже пошла за ним.

– Вы будете завтра? – спросила она, беря его за руку и вглядываясь в него с такой лаской, просьбой и ожиданием, что он невольно почувствовал, как какие-то еще неясные и невидимые, но уже крепкие цепи связывают его с этой женщиной, еще вчера бывшей для него чужою, и понял, что ни ему, ни ей уже нельзя будет забыть и отречься от сегодняшнего вечера, который выяснил им их любовь, хотя об этой любви между ними не было сказано ни слова…