«Да, так вот оно что! – сказал себе Чемезов, возвращаясь на свое место. – Вот что!» Он чувствовал, что ушел отсюда одним человеком, а возвращался другим, совсем другим, как бы обновленным и прозревшим, почти не узнавая сам себя в этом новом человеке, так внезапно и с такой силой проснувшемся в нем.

Это и радовало, и поражало его своей неожиданностью; он старался, по привычке, точнее анализировать и уяснить себе свое чувство, но оно не поддавалось анализу; анализ ускользал, и оставалось только само чувство: прекрасное, взволнованное и удивленное, но с каждой минутой, с каждой мыслью точно все сильнее и ярче охватывавшее его.

Как, когда, почему оно явилось – он сам не знал, но чувствовал только, что оно началось не сейчас, а где-то давно и далеко и точно вечно жило в душе его, ожидая только своего момента, чтобы разом с полной уже силой проснуться в нем и сделаться ясным и непобедимым для него самого.

«Да, – думал он, – это не неожиданность; неожиданности, в сущности, не было, но было какое-то странное затмение».

Быть может, «это» началось еще в первый спектакль, когда, после такого долгого промежутка, он снова увидел ее, а может быть, даже раньше, еще в дни молодости его, когда она, милая, чистая девочка, впервые полюбила его. Недаром же он, избегавший всех новых знакомств, так охотно поехал к Обуховым только для того, чтобы увидеть ее. И все время, что она была в Петербурге, разве не влекло его к ней, несмотря на всю антипатию и некоторую точно брезгливость, которую он чувствовал к окружающему ее обществу? Но тогда чувство это было неясно, неуверенно, почти бессознательно; он сам бы, пожалуй, не поверил, если бы подобная мысль пришла ему тогда в голову, а между тем едва она уехала, как он стал тосковать и дошел до того глубокого уныния, апатии и полной неудовлетворенности в своем существовании, которые под конец так сильно овладели им; конечно, это было также отчасти и плодом чисто физического переутомления от занятий; но кто знает, имели ли бы эти занятия такое разрушительное действие, если бы сам он был в другом, более отрадном настроении?

Не была ли это просто безотчетная тоска по ней? Но всего сильнее поражало его, каким образом он, так хорошо знавший себя, так привыкший все разбирать и взвешивать в себе, мог так долго не понимать и даже не замечать того, что бессознательно для него самого родилось, развивалось и выросло постепенно в душе его?

Еще сегодня ночью, когда, словно движимый инстинктивным предчувствием, так радостно стремился в Москву, он почти не думал о ней!

Теперь он понимал, почему в последнее время стал часто думать о женитьбе, о Мери, почему так сильно стал ощущать недостаток женского существования в своей жизни; вспоминая тогда Ольгу, он воображал, что думает о ней только потому, что вообще стал думать о женщинах, и не понимал того, что думает о женщинах только потому, что думает о ней, и ощущает их недостаток в своей жизни только потому, что ему недоставало ее, Ольги, к которой бессознательно для него самого стремилось все его существо…

Когда она опять вышла на сцену и взглянула в его сторону, он почувствовал, как она сразу отыскала его в толпе и глядит на него.

Первые произнесенные ею слова были небрежны и рассеянны, – словно, все еще отвлеченная и сосредоточенная мысленно на чем-то другом, она не могла сразу войти в роль.

Чемезов тревожно смотрел на нее, и радуясь ею, и в то же время невольно боясь за нее.

Он видел, что она не только не играет так художественно и горячо, как обыкновенно, но просто плохо даже, видимо, не думая о том, что делает, и говорит скорей машинально, по привычке.

И это было заметно не одному ему: в публике тоже почувствовалось легкое удивление, и какой-то господин, сидевший подле Чемезова, тихо заметил своей даме:

– Что это с ней?

Но публика имеет своих любимцев, и любимцы эти имеют свои права. Им многое прощают такого, чего другим, даже в меньшей степени, не простят никогда. На их промахи и недостатки толпа, точно безмолвно сговорившись между собой, добродушно закрывает глаза, притворяясь, что ничего не замечает, а если не заметить уже невозможно, тогда всячески старается оправдать и извинить их друг перед другом.

Так было и сегодня: все сознавали, что Леонтьева не в ударе и играет плохо; но как бы не только вполне прощая ей это за прежние заслуги, но желая еще словно ободрить и уверить ее, что никто на нее за это не в претензии, и чтобы она не беспокоилась такими пустяками, – ее вызывали и аплодировали чуть не больше обыкновенного.

Во время антракта Чемезов, боясь еще сильнее развлечь ее, не пошел к ней в уборную, как ему того хотелось, но решил по окончании спектакля дождаться ее у театрального крыльца, подле которого во времена оны, они, студенты, поджидали, бывало, своих «кумиров».

В пятом акте Ольга была несколько лучше, но все еще слабее обыкновенного, и только уже в самом конце действия она опять разыгралась, и слова:

сказала так хорошо, что Чемезов невольно понял, почему публика так легко простила ей испорченный акт. Для одного этого места стоило прийти смотреть ее.

Смерть как будто боролась в ней с любовью, и физическое страдание, передаваемое ею с потрясающею силой естественности, как бы сливалось с последними вспышками страстной любви к Уриелю; она говорила с ним уже с трудом, среди стонов, судорожно вздрагивая в предсмертных муках, от которых лицо ее точно осунулось и посинело, но все-таки не отрывала от него своих глубоких влюбленных глаз, и взгляд ее все потухал и мерк на милом ей лице, черты которого она точно хотела запечатлеть и унести с собой в вечность… И она умерла с этим открытым, застывшим и действительно потухшим взглядом… Странное чувство охватило Чемезова, когда занавес опускался: какое-то жуткое и страстное желание увидеть ее скорее опять живою и радостною, какою она стояла пред ним час назад в своей уборной, когда ее потухшие теперь глаза так ярко сияли пред ним.

Над театром точно пронеслась действительная смерть, испугавшая на мгновение всю эту впечатлительную толпу, напомнив ей страшную перспективу в ту самую минуту, когда она меньше всего думала о ней и желала только забавляться, наслаждаясь.

Тут и там виднелись бледные, взволнованные лица, маскировавшие тяжелое впечатление и инстинктивный страх под веселыми шутками и аплодисментами.

Чемезов радостно вышел на морозный воздух. Ольга, как артистка, не удовлетворила его сегодня даже в последней сцене, хотя провела ее с потрясающим реализмом; но реализм этот был ему почему-то неприятен. Она была такая большая, истинная артистка, что могла обходиться и без него, или, вернее сказать, должна была художественно маскировать его силою своего прекрасного таланта.

Он думал это, поджидая ее у подъезда, и желание видеть ее живой, здоровой и счастливой все усиливалось в нем.

Через несколько минут ее фигура, закутанная в шубу и платок, показалась в низеньком «актерском» подъезде.

Они сразу увидели и узнали друг друга, и она прямо с улыбкой пошла к нему навстречу и, чему-то весело засмеявшись, взяла его под руку так просто и спокойно, точно была уверена, что найдет его здесь.

– И это… и это я знала! – сказала она, радостно улыбаясь ему.

Он ничего не ответил и только крепче прижал к себе ее руку, сильно, по-мужски, опиравшуюся на него.

Она была без шляпы, с головой, покрытой просто мягким белым платком, и блестящий, крепкий снежок, крутившийся в воздухе, падал на ее пушистые, чуть-чуть развевавшиеся волосы, блестя в них алмазными искорками.

– Я провожу вас, – сказал он ей тихо, но она крепко, точно удерживая, прижала к себе его руку.

– Нет, зайдите, пожалуйста… мама будет так рада… Я рассказала ей про нашу встречу в Петербурге, и она очень обрадовалась. Нет, зайдем, хорошо?

Он молча кивнул ей головой и пошел рядом с ней, почти ничего не говоря и только радостно ощущая подле себя ее милое присутствие.

На душе его было как-то странно, но хорошо, и ему хотелось молчать, внутренне наслаждаясь и созерцая это прекрасное новое чувство, которое озаряло и согревало его какими-то теплыми, светлыми лучами. Ему было жаль говорить и разрушать его сладкое очарование словами.

Зато Ольга была вся – жизнь и вдохновение. Она говорила, говорила без умолку; глаза ее блистали, щеки горели, она поминутно чему-то весело смеялась и вся была в таком нервном, порывистом возбуждении, от которого каждый звук в ее голосе и каждая жилка на лице, казалось, трепетали жизнью и радостью.

Чемезов почти не различал слов того, что она говорила ему, с наслаждением только прислушиваясь к ее молодому, ликующему голосу, звучавшему подле него как прекрасная музыка, певшая гимн радости, счастью и любви…

Ему хотелось бы идти так, рука об руку с нею, слушая эту радостную музыку, еще долго и долго, и его невольно огорчило, когда чрез несколько минут они подошли к какому-то дому, и он вдруг узнал этот дом, когда-то так хорошо знакомый ему.

На минуту они остановились пред подъездом, и Ольга, выпустив его руку, спешила что-то досказать ему, видимо, желея и не решаясь, так же, как и он, войти в этот подъезд; но вдруг, не досказав еще до конца какой-то фразы, снова взяла его под руку и повернула назад.

– Тут можно обойти кругом, – сказала она, прерывая на мгновение сама себя.

И они пошли опять. Улицы были уже почти пусты, лишь редкие прохожие попадались им навстречу, и, близко прижавшись друг к другу, они шли совсем одни; только снег, чистый и пушистый, заново выпавший вечером, поскрипывал под их ногами, да небо, все усеянное яркими зимними звездами, синело где-то высоко и торжественно над ними.

И все это старое, вечное, привычное, почти незамечаемое прежде, казалось Чемезову теперь как бы тоже вдруг обновленным, сияющим и как-то особенно прекрасным…