Марья Дементьевна уже ждала их. Она пригласила к обеду еще одну свою приятельницу, с которой незадолго до того познакомилась. Приятельница эта была молодая, красивая и очень богатая вдова, и Марья Дементьевна, любившая вообще всех сватать, а о женитьбе Чемезова старавшаяся чуть не больше еще самой Елены Николаевны, прочила ему теперь в жены эту вдовушку, прельстясь ее миллионами, скромными манерами и красивой внешностью.

– Ну, – встретила она мужа и Чемезова довольно непочтительно, – всю Москву обшагали?

– Всю! – весело отвечал Чемезов, кланяясь интересной вдовушке, которую видал еще в первый раз.

Марья Дементьевна познакомила их.

– Не стоило бы вас и обедом кормить за ваше вероотступничество! – сказала она Чемезову, все еще полуискренне-полупритворно сердясь на него.

– За какое такое вероотступничество? – спросил он.

– А за такое, что не у нас останавливаться вздумали! Ну, да я душа отходчивая, зла не помню, и даже вашу любимую стерляжью селянку с расстегаями заказала! Хоть по настоящему-то вы ее и не заслужили!

– Ну, спасибо, – засмеялся Чемезов, целуя ее руку, которою она чуть-чуть хлопнула его, – а я, чтобы умилостивить вас, три тарелки ее съем, – только уж не разносите меня больше, а то я, пожалуй, и вправду испугаюсь!

– Да уж, это она любит, – сказал, посмеиваясь на жену, Алексей Петрович, – вообразила себя и вправду московским полицеймейстером, да и воюет со всеми без церемонии.

– Ну ладно, ладно, молчи уж ты, Алексей Божий человек! – с невольно прорвавшейся нежностью к мужу сказала ему Марья Дементьевна.

– Марья Дементьевна не воюет, а покоряет только! – любезно вставила вдовушка, обжигая мимоходом Чемезова своими жгучими глазами. – Вот даже и меня покорила!

– Вы говорите: даже и вас, – спросил Чемезов, с любопытством оглядывая интересную барыньку и почти догадываясь, для какой цели пригласила ее Марья Дементьевна, – значит, покорить вас особенно трудно?

– Как кому… – загадочно и кокетливо улыбнулась она.

Чемезов знал о страсти Марьи Дементьевны к сватовству вообще и к его – в особенности; но насколько это раздражало его в Hélène, настолько тут он оставался равнодушным и только добродушно подтрунивал в глаза же самой Марье Дементьевне над ее неутомимыми хлопотами по этому вопросу и над целой коллекцией разных невест, которых она к каждому его приезду умудрялась заблаговременно откуда-то заготовлять.

Обед прошел удачно и очень весело. Все были в духе и охотно шутили и смеялись, а соседство красивой, явно кокетничавшей с ним женщины нисколько не огорчало и не стесняло Чемезова. Напротив, чувствуя себя теперь свободным от работы и всяких деловых занятий, он, встречаясь с красивыми, игравшими с ним глазами своей соседки, даже подумывал, отчего бы ему и действительно не поухаживать за ней пока немножко, благо делать нечего. За обедом разговор зашел, между прочим, о какой-то новой драме и о Леонтьевой, которая была в ней особенно хороша.

Чемезов рассказал, какой фурор произвела она у них в Петербурге, а также и о том, как он возобновил знакомство с ней и с ее сестрами.

Оказалось, что и Борковы, и вдовушка тоже лично с ней знакомы, а Марья Дементьевна не только была ее страстной поклонницей, но и избрала ее в число самых горячих своих симпатий.

– Мы у них даже и капусту в каждый Чистый понедельник едим! – заявила она с торжеством.

– Это что еще за капуста? – удивился Чемезов.

– А как же, это уж у нас на Москве такой обычай заведен, – конечно, не у всех, но многие соблюдают, – чтобы в Чистый понедельник сбираться всем вместе у кого-нибудь из знакомых и кутить на постный манер! У театральных этот капустник всегда уж у Леонтьевых бывает; у них это испокон века, еще при старике завелось!

– А ведь действительно, действительно! – воскликнул Чемезов. – Я теперь припоминаю, бывало что-то в этом роде!

– Но какая прелесть эта Ольга Леонтьева! – с нежным восторгом сказала Марья Дементьевна. – Я в нее положительно влюблена; вот уж могу-то сказать: самая горячая моя симпатия!

– Ну, у вас их, кажется, немало! – пошутил Чемезов, хотя в душе ему было это очень приятно. В сущности, он очень высоко ставил мнение Марьи Дементьевны о людях, чуткость которого он не раз уже испытал на деле.

За последнее время, под влиянием постоянной заботы и угнетенного состояния духа, Чемезов редко думал об Ольге, как-то безотчетно для самого себя оставляя это до другого, более удобного на то времени; не думал он о ней и за всю дорогу от Петербурга до Москвы, хотя и решил непременно и не раз побывать у них, и намеревался сделать это завтра же или послезавтра; но поднявшийся о ней разговор опять оживил перед ним ее милый образ, и его вдруг потянуло к ней той безотчетной, необъяснимой симпатией, которой тянуло все время, пока она находилась в Петербурге, когда он, вопреки своим привычкам, оставлял спешные бумаги и занятия, чтобы только лишний раз побывать у нее или в театре.

– А что сегодня идет? – спросил он, думая, нельзя ли еще сегодня же вечером побывать у нее, если она свободна.

– Как раз та новая пьеса, о которой мы вам говорили.

– Не пойти ли мне посмотреть ее? – сказал Чемезов, вынимая часы.

– А что же, прекрасно! Пожалуй, и все не откажутся, – я, по крайней мере, с восторгом! – с полным удовольствием предложила Марья Дементьевна, которая была такая страстная охотница до театра, что готова была там бывать хоть каждый день.

Но, к ее сожалению, план этот не состоялся; во-первых, Чемезов, желавший ехать один, чтобы сегодня же как-нибудь повидаться с Ольгой, не сочувствовал ему, а во-вторых, интересная вдовушка тоже отказалась. Ей нужно было ехать куда-то на вечер, и она уже торопилась домой, чтобы отдохнуть и переодеться.

Алексею Петровичу тоже не хотелось; он любил немножко вздремнуть после обеда, и когда они собирались в театр, то обыкновенно обедали всегда часом раньше. После обеда Марья Дементьевна увела гостей в гостиную, а Алексей Петрович незаметно удалился к себе.

Вдовушка предложила Чемезову довезти его в своей карете, на что он, слегка заинтересовавшись ее кокетством, приятно щекотавшим его самолюбие, охотно согласился.

– Однако, – сказала она, вынимая маленькие, осыпанные бриллиантами часики и заботливо взглядывая на них, – вы не боитесь опоздать? Уже двадцать минут восьмого.

– Нет, если ехать, так уж, разумеется, лучше к началу, – сказал Чемезов со свойственной ему часто нелюбезностью.

– В таком случае я готова, – сказала она, не вполне довольная его ответом, и, поспешно допив большими глотками свой черный крепкий кофе, сейчас же поднялась и начала прощаться с хозяйкой.

– Ну, вы, изменник, – обратилась к Чемезову Марья Дементьевна, – теперь, чай, надолго пропадете?

– Зачем же пропадать! Бог даст, завтра же увидимся.

– Нет вам больше от меня веры; вот ведь, – пожаловалась она вдруг вдовушке, уже надевшей шляпу и натягивавшей на руки длинные шведские перчатки, – на старости лет изменять вздумал.

– Это нехорошо! – с какой-то многозначительной улыбкой сказала та.

– Да уж что хорошего, век ему этого не забуду, – и добро бы променял-то на людей, а то на гостиницу вдруг! И что они только в этих кабаках хорошего находят, понять не могу!

– Нечего, нечего – «не могу»! – поддразнил ее Чемезов, знавший, что Марья Дементьевна и сама очень не прочь поужинать иногда после театра где-нибудь в ресторане. – А кто нас с Алексеем Петровичем всегда упрашивал: «Возьмите меня, пожалуйста, с собой»?!

– Еще что выдумали! Стану я упрашивать! Захочу, так и одна пойду, мне нянек не нужно! – воскликнула Марья Дементьевна, подбочениваясь и принимая свой самый внушительный вид.

Наконец все опять распрощались, и проворная, всегда веселая Феклуша, конвоируемая несколькими собаками, тоже выбежавшими откуда-то провожать гостей, побежала вперед растворить парадную дверь.

– А то приезжайте-ка лучше после театра к нам чай пить! – крикнула вслед Марья Дементьевна.

– Нет, уж поздно будет, – отозвался Чемезов с порога, – до свиданья, до завтра!

Тысячные рысаки вдовушки, едва сдерживаемые толстым бородатым кучером, нетерпеливо били копытами у подъезда, вздрагивая своими красивыми мускулами.

Феклуша, заменявшая и лакея, и швейцара, потому что Марья Дементьевна не любила мужской прислуги, ловко отворила дверцы кареты и подсадила господ.

– Счастливо оставаться! – звонко крикнула она, захлопывая дверцы.

– Прощайте, Феклуша.

Рысаки разом подхватили; собаки с веселым лаем бросились наперегонки с лошадьми, но Феклуша звонко, на всю тихую улицу, кричала, сзывая их домой:

– Трезор, Буянка, Сарданапал, Пегаска! Куда вы, глупые! Домой! Домой!

Карета мчалась, слегка покачиваясь на упругих рессорах, и лицо вдовушки мелькало пред Чемезовым, то освещаемое светлыми полосами пробегавших фонарей, то снова тонуло в сумраке.

– А вы редко, кажется, заглядываете в наши края? – спросила она, пристально смотря на него с какой-то неопределенной заманчивой улыбкой.

– Нет, нельзя сказать, почти каждый год бываю, а иногда и чаще. – Чемезов вообще не любил ездить в каретах, а эта казалась ему как-то особенно душной и точно пропитанной какими-то сильными, беспокоившими его духами.

– Я только в этом году познакомилась с Марьей Дементьевной, но мы очень полюбили друг друга, – продолжала вдовушка тем загадочным и многозначительным тоном, которым она произносила все самые обыкновенные фразы, – она замечательная женщина, немножко чудачка…

– Да, она прекрасная женщина… Однако мы уже приехали! – прибавил он, заметив не без удовольствия, что карета въехала в длинную полосу света освещенного театрального подъезда.

Он поспешил поблагодарить свою любезную спутницу, которая под конец и своими любезностями, и загадочными улыбками, и великолепными глазами стала казаться какой-то приторной и слегка даже стеснять его.

– Я буду очень рада видеть вас у себя, обязательно, – сказала она на прощанье и сама помогла ему открыть дверцу, ручка которой была устроена каким-то особенным, будто бы упрощенным, механизмом.

Чемезов поблагодарил и, пожав еще раз ее горячую надушенную руку, поспешно вышел на свежий воздух и всей грудью вдохнул его в себя, с приятным чувством облегчения от духоты и от какой-то странной неприятной неловкости, которую он чувствовал в присутствии этой красивой, любезной и интересной, но почему-то вдруг ставшей ему противной женщины.

Когда он вошел, спектакль уже начался; в пустых коридорах бродили только капельдинеры да дремали привезенные с собой кое-кем лакеи. Но на стенах были вывешены пестрые аншлаги, объявлявшие, что новая пьеса по болезни г-на Рыкалова отменяется, а вместо нее идет «Уриель Акоста».

Чемезову, в сущности, было все равно, что идет; ему хотелось только видеть Ольгу, и он встревожился, боясь, что и она тоже не участвует, но, к его удовольствию, имя ее стояло на афише.