Дней через пять после того Оленины вместе с Зиной и Ильей Егорычем собрались на Николаевском вокзале провожать Чемезова. Чемезов уезжал пока в Москву, где жили большие его друзья, Борковы, но еще не решил окончательно, проведет ли он все две недели в Москве, или проедет потом в Сосновки или куда-нибудь в другое место. Он ехал без определенного плана, – просто отдохнуть и развлечься.

С того самого момента, как отпуск его был решен, Чемезов повеселел и оживился, а с той минуты, как он приехал с маленьким чемоданом в руках на ярко освещенный вокзал, кипевший суетливой жизнью, он пришел окончательно в нервно-радостное состояние от одной только мысли, что наконец вырвался на свободу на целых две недели, казавшиеся ему теперь огромными до бесконечности; две недели, в которые он будет иметь право ничего не делать и даже не думать ни о делах, ни о начальстве, ни о подчиненных, а расхаживать себе свободным гражданином, заботясь только о собственном отдыхе и спокойствии. Маленький укор совести за то, что он бросает занятия в самый разгар их, поднимался минутами в душе его, но он успокаивал себя тем, что отпуск, в сущности, так невелик, что дело от него серьезно пострадать не может, а главное, потом, со свежим запасом сил, он все наверстает в несколько дней усиленной работой.

Он весело шутил с сестрами и Ильей Егорычем, а Елена Николаевна радовалась, глядя на него, и думала, как давно она уже не видела его таким бодрым и оживленным.

– Я бы на твоем месте, – говорил Аркадий Петрович, тоже очень довольный повеселевшим видом зятя, – пожил бы сначала недельки полторы в Москве, погулял бы там хорошенько, а затем проехал бы в Сосновки, поохотился бы там дней десять…

– Да бог с тобой! – смеялся Чемезов. – У меня и отпуск-то всего на две недели; а во-вторых, ведь я даже и не охотник!

– Ах да! Это действительно! Но знаешь что! Я на твоем месте, во-первых, взял бы да и продолжил свой отпуск на несколько деньков, а во-вторых, все-таки же попробовал бы и поохотиться; мудреного ничего нет, а между тем это удивительно освежает и укрепляет организм!

– Я думаю пробыть недельку в Москве, – говорил Чемезов весело, – а затем двинусь куда глаза глядят.

– Отправитесь «искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок», – заметил, добродушно посмеиваясь, Илья Егорыч.

– Вот именно!

– Благо и «карета» подана!

В шутках и болтовне они не заметили, как пролетело время до третьего звонка, и, перецеловавшись со всеми, Чемезов вскочил наконец на платформу тронувшегося уже вагона.

– Ну, ну, – говорил Илья Егорыч, подталкивая его туда, – смотрите-ка, как бы «карета»-то ваша без вас не уехала!

Чемезов, оставаясь на платформе вагона, весело раскланивался с ними, перекидываясь последними приветствиями и пожеланиями, и милые улыбавшиеся ему лица сестер и Аркадия Петровича с Ильей Егорычем стали медленно и поочередно проплывать перед ним, все дальше отодвигаясь от него с каждым оборотом колеса.

Они кланялись ему, теперь уже издали, и махали платками, точно провожая его в далекое путешествие.

Наконец все скрылось, вокзал остался далеко назади, и Чемезов вошел в свой вагон с приятным ощущением теплоты и покоя. На душе у него было легко и радостно, точно у школьника, едущего на вакацию после долгого и скучного заточения в школе, и он припоминал, что точно такое же, только еще более сильное чувство охватывало его, бывало, в детстве, когда он летел домой на вакацию и когда вместе с восторгом от сознания своей свободы на него нападало какое-то особенное, радостное дурачество и шаловливость.

К тому же и место попалось очень удобное; правда, от окошка немного дуло, а от горячих, проходивших по низу стены труб несло сухим жаром; но он этого не замечал, и все казалось ему чрезвычайно удобным и приятным. Даже соседи попались все такие милые и симпатичные.

Рядом с ним ехал некий Орудаев, один из тех людей, которого Чемезов не без основания считал в числе своих главных недоброжелателей. Он даже знал, что Орудаев сам метит на его место и у многих вредит ему, но, в общем, это был прекрасно воспитанный, любезный, красивый господин, с великолепными густыми бакенбардами и золотым пенсне на орлином носу; они разговорились так дружелюбно, что, под влиянием хорошего настроения, Орудаев стал казаться сегодня Чемезову не только приятным, но почти даже расположенным к нему человеком.

Несмотря на намерение Чемезова не только не говорить о делах и своем департаменте, но даже и не думать о них, они с Орудаевым, конечно, сейчас же заговорили именно о них, и оказалось, что, против обыкновения, разговор этот совсем не волновал Чемезова. Он говорил весело и спокойно, и даже то внезапное сочувствие и тонкая лесть, которые Орудаев высказывал ему, не раздражали и не возмущали его, как всегда, а только забавляли.

В Любани они вместе вышли пить чай, и сейчас же по отходе оттуда поезда Чемезов раздвинул свой диван и приготовил себе на ночь постель, которая тоже показалась ему очень удобной. Орудаев, надевший на свою начинавшую уже сильно плешиветь голову клетчатую шелковую шапочку, поместился над ним, и они очень внимательно и заботливо осведомлялись друг у друга, удобно ли им, не душно ли, и наконец, пожелав один другому спокойной ночи, затихли и скоро заснули под мерный, однообразный стук колес.

Чемезов за последнее время спал обыкновенно очень плохо; но эту ночь, несмотря на все дорожные неудобства, он проспал так крепко, как это давно уже с ним не случалось, и просыпался всего два-три раза на каких-то станционных остановках.

Наутро он проснулся окончательно уже под самым Клином, свежий и бодрый, как это было с ним всегда, когда он хорошо проводил ночь.

На оконных стеклах, затейливо расписанных морозом, горела, отражаясь вовнутрь вагона, розовым отблеском яркая заря начинавшегося солнечного утра, и настроение Чемезова, страстно любившего солнце, под влиянием этих лучей стало еще лучше и бодрее. Вымывшись и пообчистившись на станции в мужской уборной холодной водой, он с мальчишеским аппетитом выпил свой жидкий кофе, забеленный снятым молоком вместо сливок, который все пили наскоро, обжигаясь и торопясь кончить до звонка.

От Клина до Москвы Чемезов опять продолжал разговор с Орудаевым, но уже не о делах и департаментах, а о разных общих московских знакомых, биографиями которых Орудаев, знавший прекрасно, кто на ком женат и кто кому доводится дядей или теткой, очень любил заниматься, а Чемезов, все с усиливающимся чувством приятного ожидания и нетерпения, беспрестанно поглядывал, не видать ли вдали высоких колоколен и церквей с золотыми крестами его любимицы матушки-Москвы.