Елена Николаевна давно уже стала замечать, что с братом творится что-то неладное, и тревожно присматривалась к его осунувшемуся, пасмурному лицу с красными от работы веками и угрюмым, тяжелым взглядом воспаленных глаз. Она угадывала, в чем дело, и поняла, что брат так заработался, что если не прервать его занятий хоть на время, то может случиться что-нибудь очень печальное и для него, и для всех них. В душе она опять не могла не повторить себе с горечью, что, женись он, ничего подобного не было бы; семейная жизнь сама собой отвлекла бы его от слишком большой работы.

Но брату она уже ни словом не намекала об этом, боясь еще больше раздражить его, и обращалась с ним со сдержанной, нежной лаской, как с тяжелобольным, которому все позволяют и все прощают.

Так прошло больше месяца, а Чемезов, на взгляд сестры, становился все хуже и хуже. Раз как-то он пришел к ней гораздо раньше того часа, в котором имел обыкновение уходить со службы. Елена Николаевна сидела одна за работой у себя в комнате, а дети и Зина гуляли. Услышав в гостиной шаги брата, она удивилась про себя такому неурочному его приходу, но едва он вошел и она взглянула на него, как поняла, по его побледневшему и вздрагивающему по мускулам лицу, что с ним что-то случилось и он страшно взволнован.

– Юрий, – сказала она, испуганно вставая ему навстречу, – что с тобой?

– Ничего, – ответил он глухо и, отстранив ее от себя, тяжело опустился в кресло. – Дай мне чего-нибудь, капель или воды, что ли, – сказал он отрывисто и не глядя на нее, точно сердясь и стыдясь чего-то в одно время.

Елена Николаевна поспешно бросилась в свою комнату за водой и каплями; но когда воротилась в гостиную, Чемезов, закрыв конвульсивно сжатыми руками лицо, уже рыдал судорожно и истерично теми тяжелыми, мучительными и для себя, и для других слезами, какими плачут только люди, редко плакавшие в своей жизни. Елена Николаевна не растерялась и со свойственным ей присутствием духа, которое она умела сохранять в подобных случаях, молча подошла к брату и, не расспрашивая ни о чем, заставила его только выпить капель и воды; обняв его голову, она с нежной лаской приложила ее к себе на грудь и, не мешая ему выплакаться, молча стояла подле него, гладя его по волосам своей нежной, любящей рукой.

Она была даже рада, что тяжелое душевное его состояние разразилось наконец этим припадком, после которого могла наступить реакция, и опасалась только, не вызван ли он какою-нибудь серьезною причиной.

Отойдя на минуту от брата, она плотно затворила все двери и спустила на них тяжелые портьеры, чтобы никто из людей не мог увидеть его в таком состоянии. Когда ему стало лучше и он начал затихать, Елена Николаевна, ничего не говоря, со спокойной лаской заставила его подняться и, бережно поддерживая его своими руками, в которых вдруг почувствовала почти мужскую силу, повела его в свою спальню.

Чемезов шел почти бессознательно, шатаясь, как после тяжелой болезни, ничего не видя пред собой и натыкаясь на стоявшую кругом мебель.

Елена Николаевна уложила брата на широкой турецкой оттоманке, перенесла туда со своей постели подушки и накрыла его пледом.

Но его все еще била нервная лихорадка; он машинально, с каким-то тупым послушанием исполнял все, что приказывала ему сестра, и даже когда, укрыв его, она сказала ему: «Засни, Юрий», он покорно закрыл глаза, смотревшие после истерики мутным, без всякой мысли, взглядом, и через несколько минут действительно заснул тяжелым, но крепким сном.

Елена Николаевна тихонько вышла из спальни и села в смежной с нею комнате, чтобы на всякий случай быть ближе к брату.

«Нет, – сказала она себе, когда, взяв снова свою работу, стала размышлять о случившемся, – ему нужно уехать куда-нибудь! И чем скорее, тем лучше, – хоть на время, хоть на месяц, даже на две недели, лишь бы бросить всякую работу и занятие и даже не думать о них».

Мысль эта и раньше не раз приходила ей в голову, но не так решительно и определенно, как явилась теперь, после припадка с братом, и она решила всеми силами настаивать на том и уговорить его уехать во что бы то ни стало. Когда Зина и дети с гувернанткой вернулись с гуляния, она сказала им, чтобы они были как можно тише, потому что у Юрия разболелась голова и он заснул в ее спальне; но, когда пришел со службы Аркадий Петрович, Елена Николаевна подробно рассказала ему обо всем и повторила свое мнение, что Юрию необходимо отправиться куда-нибудь хоть на две недели.

– Обязательно! – согласился Аркадий Петрович, внимательно выслушав жену. – Иначе он положительно с ума сойдет!

– Ну, хоть и не сойдет с ума, – с неудовольствием сказала Елена Николаевна, – но, во всяком случае, это будет для него очень полезно.

Чемезов проспал до восьми часов вечера, почти три часа подряд, чего днем с ним никогда не случалось, и Елена Николаевна уже несколько раз тихонько подходила к своей спальне и осторожно заглядывала туда.

Наконец он проснулся и в первую минуту никак не мог сообразить, где он и что с ним случилось, сознавая только, что он почему-то не у себя, и спал как будто не в обычное на то время.

Когда он припомнил, однако, все, ему стало крайне неприятно, что он так поддался своим нервам, которые довели-таки его до этой глупой истерики, о которой теперь ему было стыдно вспомнить. Все тело его еще ломило и болело, и голова была такая тяжелая и в то же время слабая, что точно он только что начал оправляться после какой-нибудь тяжкой болезни. Ему совестно почему-то было выйти к сестре, и, подложив руки под голову, он продолжал молча лежать, припоминая, из-за чего все это случилось с ним.

В сущности, все вышло из-за такого вздора, что он даже не понимал, как могло это взволновать его до такой степени, и объяснял себе это только своим общим напряженным состоянием…

Началось все с того, что ему потребовалась какая-то спешная бумага, но оказалось, что она еще не переписана; переписать ее можно было в каких-нибудь двадцать-тридцать минут времени, но он, рассерженный такой небрежностью, велел позвать к себе Линева, в руках которого находилась эта часть.

Линев был один из самых старых его сослуживцев, которого он очень любил и уважал; в свою очередь, и тот был горячо предан своему молодому, но высоко ценимому им начальнику, и потому раздраженный, сердитый выговор Чемезова искренно огорчил его; он начал смущенно оправдываться, говоря, что все будет сделано сию же минуту. Но Чемезов не слушал его.

– Нельзя так относиться к делу, Андрей Иванович! – с досадою кричал он. – Нельзя! Неужели же я в самой ничтожной мелочи не могу положиться на вас? И неужели же у вас у самого нет настолько добросовестности, чтобы не подводить меня в каждом пустяке и взваливать на меня одного всю работу, а самому ни о чем не думать и не заботиться? Ведь уж меня не хватает больше: я с такими помощниками по 24 часа в сутки работать должен, а на это физических сил недостанет… Лучше совсем не служить, чем служить небрежно и недобросовестно! – взволнованно кричал Чемезов, и чем больше кричал и сердился он, тем больше хотелось ему кричать и сердиться на бедного Андрея Ивановича, который совсем растерялся от такого неожиданного и непривычного обращения.

– Что же, Юрий Николаевич, – сказал он с огорченной обидой, – если я уж так плох, так лучше мне в отставку подать.

– Да, Андрей Иванович, лучше в отставку, лучше, чем так…

– Слушаю-с, – сказал совсем уже пораженный и обиженный чуть не до слез Андрей Иванович, огорченный не столько самой отставкой, сколько таким несправедливым гневом. – Я не ожидал, конечно, что из-за такого…

– И я не ожидал, Андрей Иванович! – закричал Чемезов, чувствуя вдруг, что что-то сдавило и душит его за горло и что ему почти дурно. – И я не ожидал и…

Бедный Андрей Иванович вышел, а Чемезов, чувствуя, что ему очень нехорошо, также сейчас же уехал со службы и, взяв первого попавшегося извозчика, отправился прямо к сестре, сам не отдавая себе отчета, почему к ней, а не домой.

Теперь ему казалось все это такими пустяками, из-за которых, конечно, и стыдно, и смешно было так волноваться, но в ту минуту это представлялось ему необыкновенно важным и возмутительным.

– Hélène, это ты? – спросил он, услышав, как приотворилась немного дверь.

– Я, – сказала тихонько Елена Николаевна и, осторожно войдя в комнату, подошла к брату, заслоняя рукой свечку от его глаз. – Ну что, как ты себя чувствуешь? – спросила она с тревожной улыбкой, наклоняясь над ним и заглядывая ему в лицо.

– Ничего, ничего, – сказал Чемезов торопливо и сконфуженно, – теперь все прошло; присядь тут.

– Как ты меня напугал, – сказала она, опускаясь подле него на оттоманку и слегка дотрагиваясь до его лба, чтобы узнать, нет ли у него жару, – я думала, не случилось ли у тебя какой-нибудь неприятности.

Он тихо пожал в ответ ее теплую руку.

– Нет, пустяки, я просто поссорился немножко с Андреем Ивановичем и наговорил ему глупых резкостей. – И он рассказал сестре все, что было. – Но, – прибавил он со слабой виноватой улыбкой, – это так уж, просто бедный Андрей Иванович под руку в недобрый час попался… Я сегодня же прямо от тебя пойду к старику повиниться… не с ним, так из-за другого чего-нибудь вышло бы… это давно уже подготовлялось, – прибавил он, хмурясь и точно с трудом.

– Я так и думала, – с облегчением сказала Елена Николаевна, – что ничего серьезного! Ну с Андреем Ивановичем вы, Бог даст, помиритесь, но вот в чем дело, Юрий: я хочу поговорить с тобой, – начала она, но, боясь, что он сейчас же станет возражать ей и опять только, пожалуй, раздражится, она ласково взяла его за руку и спокойно, не давая ему прерывать себя, продолжала: – Тебе необходимо, милый, уехать куда-нибудь, хоть на время: иначе ты окончательно разболеешься.

– Ну это глупости! – сказал он, отнимая от нее руку. – Я не могу бросить дело и уехать посреди зимы в самый разгар работы.

Услышав в спальне голоса, Аркадий Петрович тоже осторожно просунул голову и, увидев, что Чемезов проснулся, на цыпочках вошел в комнату.

Он тоже начал убеждать Чемезова, доказывая, что иначе он себя окончательно погубит.

– Можно уехать всего на две недели, и это все-таки уже поможет хотя отчасти: ты отдохнешь и потом, запасшись новыми силами, в несколько дней наверстаешь пропущенное время; а так ты только со всеми перессоришься и повредишь и делу, и себе, и другим!

Чемезов уныло и хмуро слушал их; в душе он сознавал, что они правы и даже более, чем сами думают; мысль уехать на две недели, раньше не приходившая вовсе в голову, начала невольно улыбаться ему. Он и сам не раз думал об отъезде, но это казалось ему неисполнимым, потому что отъезд представлялся чем-то долгим, что решительно отрывало его от работы, по крайней мере, месяца на два, тогда как две недели вполне устраивали его. Он оживился и стал с большей охотой говорить об этом, возражая все слабее и слабее.

Чрез несколько времени они все трое вышли в столовую, где уже пили чай Зина и дети с гувернанткой; но Чемезов, все еще чувствовавший себя разбитым и изломанным после непривычного припадка, посидел недолго и скоро собрался к себе, обещав, однако, на прощанье зятю и сестре, что действительно постарается уехать и с завтрашнего же дня начнет это устраивать.

– Ну, я так рада, – весело сказала мужу Елена Николаевна, когда, проводив брата, вернулась в кабинет, – что он согласен уехать: это непременно освежит его!