В среду, с курьерским поездом, Леонтьева уезжала обратно в Москву, и на вокзале, еще задолго до восьми часов, собрались ее друзья, знакомые и просто почитатели таланта, желавшие проводить ее и взглянуть на нее еще раз.

Чемезов тоже приехал; ему также хотелось еще раз повидаться с ней, но масса всей этой прогуливающейся взад и вперед публики озадачила его. Судя по виду этой публики, он сразу догадался, что большинство собралось специально для проводов Ольги; он совсем этого не предполагал и был этим неприятно разочарован. К тому же было немало и его знакомых, узнавших его и которые, здороваясь с ним, с улыбкой расспрашивали его, не приехал ли и он также на проводы Леонтьевой.

Публика была самая разношерстная, но студенты и военные преобладали. Был, между прочим, и старый граф, с огромной бонбоньеркой под мышкой, разговаривавший с каким-то моложавым красивым генералом. Он тоже заметил Чемезова, но поклонился ему суше, чем когда-либо, видимо недовольный тем, что этот «молокосос» поймал его на проводах актрисы.

Поминутно подъезжали все новые и новые лица, иногда сразу целыми партиями, но Леонтьевой все еще не было. Наконец по толпе пробежал отрывистый говор: «Приехала, приехала!», все встрепенулись и остановились в приятном ожидании, устремив глаза на ту дверь, в которую она должна была войти. Гвардейцы, проводившие время ожидания в буфете, бросились, наскоро допивая и закусывая, к платформе и, толкая друг друга, со смехом и говором, первые обступили ее со всех сторон и загородили другим дорогу.

Ольга приехала в шумной компании Милочки, Донец-Гонского и каких-то бритых господ, по виду актеров, которых публика сейчас же узнала; она шла впереди всех под руку с Барсуковым, а сзади нее Милочка с каким-то блестящим кавалергардом, напевавшим ей любезности, кидала направо и налево кокетливые, вызывающие взгляды.

Увидя их, толпа заволновалась и хлынула к ним, а студенты и гимназисты, плотно выстроившиеся двумя рядами по обеим сторонам платформы, вдруг громко зааплодировали и закричали:

– Браво, Леонтьева, браво!

Ольга шла, приветливо кланяясь направо и налево, и все лицо ее, слегка раскрасневшееся, с ярко блистающими глазами, сияло счастливой улыбкой и радостью успеха, который в эти дни всюду встречала она и который точно слегка опьянял ее, кружа ей голову каким-то сладким, вечно новым и милым, хотя и привычным ей чувством.

Мало-мальски знакомые с нею, видимо рисуясь и хвастаясь перед другими – не столь счастливыми – своим знакомством со знаменитостью, поспешно подходили к ней с разными любезностями и комплиментами.

Она всем с благодарною улыбкой пожимала руки, успевая каждому сказать что-нибудь приятное, а услышав неожиданный гул аплодисментов, слегка вздрогнула, покраснела, и глаза ее заблестели еще ярче от растроганных невольных слез благодарности и любви ко всему этому незнакомому, но так сердечно провожающему ее народу.

– Благодарю вас, господа! – сказала она своим прекрасным, чуть-чуть задрожавшим голосом и, подойдя к толпе неизвестных, но милых и близких ей в эту минуту студентов, протянула руку первому из них, стоявшему к ней ближе других, и горячо пожала ее.

В ту же секунду аплодисменты раздались с удвоенной силою, и сотни молодых, оживленных голосов кричали ей со страстным увлечением: «До свиданья, возвращайтесь скорее! Переходите к нам!» и так далее. Слова сливались в общем восторженном гуле; каждый плохо сознавал и различал, что кричит, но каждому хотелось что-то кричать, и, толкая друг друга, молодежь, с разгоревшимися, влюбленными лицами, хлынула за нею к ее вагону, где уже устраивали ей купе, наполняя его букетами и бонбоньерками.

Чемезов с любопытством глядел на все эти шумные овации и на саму Ольгу, которая сквозь густую толпу не видела его, – и какое-то смешанное чувство досады и удовольствия наполняло его: досады за то, что он даром истратил нужное время, тогда как теперь было очевидно, что им не придется даже перекинуться друг с другом несколькими словами, а удовольствия – невольного, почти несознаваемого – за ее успех, льстивший почему-то его самолюбию.

Ольга была в темно-сером, отороченном кругом прекрасным бобром, пальто и в большой черной фетровой шляпе à la Рембрандт, с низко спускавшимся страусовым пером. Костюм этот не подходил к дороге, но очень шел к ней, и она казалась чрезвычайно эффектной и красивой. Она, видимо, сознавала это, и, блестя на всех оживленными глазами, гордая и радостная своим торжеством, льстившим ей, как артистке и как женщине, весело шутила и смеялась со всеми, уже ничем не напоминая больше ту усталую, апатичную, старообразную женщину, какою Чемезов застал ее, когда пришел к ней в первый раз с визитом.

Кроме посторонней публики, приехала почти вся труппа петербургского театра, и в воздухе стоял такой веселый громкий говор с поминутно вырывавшимися, знакомыми на слух голосами, и вся эта толпа имела такой смешанный и оригинальный вид, что невольно привлекала на себя всеобщее внимание, и другие, уезжавшие с этим поездом, поминутно останавливались подле интересного вагона и с любопытством рассматривали виновницу торжества. Донец-Гонский чувствовал себя сегодня еще более родственником и хозяином, чем вчера; он волновался и суетился, угощая всех шампанским, и голос его с самым приятным и любезным оживлением раздавался особенно часто среди других голосов. Ольга, разорвав два из привезенных ей кем-то букетов, раздавала на память цветы всем желавшим получить их от нее, и масса рук тянулась к ней и мелькала в воздухе, подхватывая падавшие розы и камелии.

Вдруг она заметила Чемезова и поспешно, с радостною улыбкой, какою, впрочем, улыбалась сегодня и всем другим, протянула ему руку.

– Ах, как я рада, что вы здесь! – сказала она, крепко сжимая его руку; но сейчас же отвернулась и заговорила о чем-то с таким же сияющим блеском в глазах с молодым, розовым кавалергардом, о чем-то спросившим ее. – Ну, все цветы вышли! – громко сказала она, обращаясь к молодежи и показывая им пустые руки, но ей в ответ раздались обиженные, просящие голоса тех, кому не досталось цветов. – Делать нечего, – рассмеялась она, – придется еще один букет разорвать! – и прежде, чем она договорила это, чьи-то услужливые руки уже подали ей огромный розовый букет, и она снова принялась распутывать его, слегка хмурясь от того усилия, с которым развертывалась упругая проволока.

– Мне, пожалуйста! Мне не хватило! И у меня нет! – раздавались молодые, веселые голоса, и вдруг тонкий, свежий женский голос покрыл на мгновение все другие:

– Пожалуйста, дайте и мне!

Чемезову показалось, что это голос Зины, но фигуры той, которая крикнула, не было видно, и только тянулась поднятая кверху маленькая женская ручка в шведской перчатке, проворно подхватившая белую розу, которую Ольга протянула с приветливой улыбкой.

«Право, это Зина!» – подумал Чемезов смеясь, но Зины тут быть не могло.

Наконец раздался третий звонок; все заволновались; послышались прощания, пожелания. Ольга поспешно обнималась с сестрой и товарищами; другие же сами наскоро ловили ее руки, чтобы пожать их в последний раз, и, когда поезд тронулся, молодежь, почти вся украшенная ее цветами, как трофеями, снова принялась аплодировать и кричать: «Приезжайте! Не забывайте!»

– Приезжайте в Москву! – крикнула Ольга, уже стоя на платформе и смотря прямо на Чемезова.

Но Чемезов не понял хорошо, кому она это закричала – ему или кому-нибудь другому; во всяком случае, раньше лета он ни под каким видом не мог попасть в Москву.

Наконец поезд скрылся; толпа стала редеть и расходиться с веселым говором. Чемезов раскланялся кое с кем из знакомых и направился к выходу, обогнав по дороге старого графа, тоже украшенного пунцовой розой. Но вдруг почти уже в самых дверях он столкнулся с Зиной и Мери, шедшими впереди его вместе с miss Ольсон, компаньонкой Мери.

– Ах, так это была ты! – воскликнул Чемезов, полустрого, полусмеясь сестре. – Я так и знал; очень хорошо!

Зина и Мери, по-видимому никак его здесь не ожидавшая, обе вспыхнули и растерялись; компаньонка тоже сконфузилась.

– Ах, Юрий, миленький! – заговорила Зина, чуть не плача и умоляющим голоском. – Пожалуйста, не сердись и не говори Hélène! Ведь в этом же ничего нет дурного: я была у Мери, и погода такая хорошая; они пошли меня провожать, и я уговорила их зайти на минуточку сюда, – мне так хотелось поглядеть Леонтьеву вблизи… она такая прелесть!.. Ну, что же тут дурного?

– Значит, дурно, – сказал Чемезов, поддразнивая ее и здороваясь с Мери и miss Ольсон, – если ты так боишься; а главное, зачем ты цветы выпрашивала?

– Ну, Юрочка, милый, знаешь, я нечаянно, я и сама не ожидала, что попрошу, и вдруг попросила! Просто и сама не понимаю, как это я решилась! Но только теперь, – плутовски заметила она, видя, что брат, в сущности, не сердится на нее, – я ужасно рада, что все так случилось и что не только видела ее вблизи, но даже и розу от нее самой, понимаешь ты это только! – от нее самой получила! Я ее спрячу и буду хранить. Если бы ты только знал, как она мне нравится! Когда она дала мне цветок и взглянула на меня, мне так захотелось поцеловать ее, ну так захотелось, просто насилу удержалась!

– Очень хорошо! И еще хвастается! А вы цветов не просили? – с улыбкой обратился Чемезов к Мери; но та только молча улыбнулась в ответ и покачала головой.

Англичанка тоже оправдывалась пред ним на дурном французском языке, уверяя, что всячески удерживала «девочек», но они не послушались и почти насильно потащили ее на вокзал.

Как ни странно все это показалось Чемезову, но при виде Мери в нем опять проснулось сознание какой-то неги и виновности пред ней, поднимавшееся в нем помимо его воли; но, стараясь не поддаваться такому сознанию, раздражавшему его в душе, он нарочно шутил и дурачился с ними. Мери казалась совсем спокойною и молча улыбалась на его шутки и оправдания Зины.

И на ней, и на Зине были почти одинаковые темные костюмы для гуляния, английского покроя, с короткими кофточками по талии, мерлушковыми шапочками и рыжими башлыками. Они обе разрумянились на морозе и казались такими свеженькими и хорошенькими, что возвращавшиеся гурьбой студенты и офицеры с удовольствием оборачивались на них; и Зина, тотчас же заметившая это, еще больше оживлялась тем самым женским радостным оживлением успеха и торжества, которое Чемезов только что подметил и на лице Ольги.

Мери пришла на вокзал, потому что и ее не менее, чем Зину, тянуло взглянуть на эту женщину, о которой все эти дни повсюду, где бы она ни была, шли разговоры. Но главная причина была та, что Зина, совершенно невинно, не придавая своим словам никакого значения, рассказала Мери, как Юрий возобновил знакомство с Леонтьевой и как он несколько раз даже был у нее, и, восхищаясь этим, уговаривала Мери непременно пойти на вокзал, чтобы поглядеть на нее вблизи.

Мери слушала ее по обыкновению спокойно на вид, но в душе ее инстинктивно поднималась ревность, особенно когда она припоминала то странное охлаждение к себе Чемезова, которое почему-то началось в нем именно во время первого спектакля этой Леонтьевой, и чем больше рассказывала Зина, тем сильнее убеждалась Мери в причине этого охлаждения и тем неудержимее влекло ее взглянуть вблизи на эту женщину; она пошла с тем самым чувством болезненного наслаждения, с которым надавливаешь себе больной зуб и растравляешь иногда незажившую ранку.

Увидев Ольгу вблизи такой прелестной, всех чарующей, всеми балуемой, Мери убедилась еще больше, что Чемезов влюбился в нее, что он не мог даже не влюбиться; но в то же время она была оскорблена за него, не понимая, как эта женщина могла равнодушно оставлять его в прочей толпе, почти не обращая на него внимания, и разговаривать, смеяться так весело с другими, когда он был подле нее!

Ее гордость возмущалась, но не за себя, хотя ею пренебрегли для другой, а за него, за то, что его, пред которым она, Мери, готова была преклоняться, так мало ценят и любят.

Мери видела, что он смеется и шутит, но не верила ему, убежденная по себе, что он только наружно притворяется равнодушным, а в душе мучается так же, как мучилась и она сама.

Чемезов торопился домой, а потому не стал провожать Зину, поручив ее Мери и miss Ольсон, с которыми распростился на подъезде. Он очень удивился бы и, наверное, рассмеялся, если бы узнал, что думает о нем Мери. Ничего подобного он, конечно, не ощущал и влюбленным себя в Ольгу отнюдь не чувствовал. Напротив, хотя ему и приятно было встретиться со старой знакомой, воскресившей пред ним далекую, забытую почти уже молодость, но тем не менее он был почти рад, что все это наконец кончилось.

– Ну, слава богу! – сказал он, с облегчением вздыхая, когда, приехав домой, сел за работу. – Теперь, по крайней мере, опять можно серьезно заниматься.

И тотчас же, перестав думать и об Ольге, и обо всех своих беседах и встречах с нею, он погрузился всецело в свои бумаги, хотя в голове его еще стоял легкий сумбур от всех этих проводов, цветов, прощаний, говора и вообще всей этой непривычной для него сутолоки минувшей недели.