В прощальный спектакль Ольги, когда она играла свою лучшую роль – Катерину в «Грозе», театр, казалось, был еще более переполнен, чем в первые два раза.

За ложи и кресла платились бешеные деньги барышникам, успевшим перекупить места и перепродававшим их потом чуть не за пятерные цены. Говорили, что Леонтьева долго уже не приедет в Петербург, и потому все рвались взглянуть на нее в последний раз.

Когда Чемезов приехал, сестры его уже сидели в ложе, а Аркадий Петрович, во фраке и белом галстуке, надушенный и сияющий, встретился ему еще в коридоре, где разговаривал с каким-то господином.

– А! – воскликнул он с удовольствием, увидев Юрия. – Вот это отлично! Давно бы так; а то ведь этак, право, и до чертиков заработаться можно! – И, взяв его под руку, он повел его в ложу к жене, оживленно рассказывая по дороге какие-то новости и поминутно раскланиваясь направо и налево со своими бесчисленными знакомыми.

Чемезов шел хмуро и молча, размышляя в душе, что гораздо полезнее было бы ему сидеть теперь дома и заниматься; но он обещал Ольге быть на этом спектакле, и к тому же его самого невольно тянуло сюда.

– А, ты уже приехал! – любезно встретила его Елена Николаевна, но глаза ее, мельком скользнувшие по нему, сухо сказали ему: «Нет, нет, я все еще тобою недовольна». Мери с ними не было, и Чемезов, изучивший сестру, понял почему.

– Смотри, – обратился к нему Аркадий Петрович, указывая на одну из лож, – наши три грации!

Чемезов взглянул по направлению, указываемому ему, и увидел в бельэтаже разряженную во что-то светлое и воздушное, всю залитую бриллиантами, хорошенькую Милочку; она сидела посреди двух других таких же хорошеньких и нарядных женщин, как и она сама.

Это были Милочкины приятельницы, считавшиеся вместе с нею самыми хорошенькими женщинами петербургского балета, которых по имени и по портретам знал весь Петербург. Милочка, очевидно, не боялась опасной конкуренции, зная по опыту, что ее красота только выигрывает и еще более привлекает к себе всеобщее внимание, когда они появляются все вместе.

И действительно, на их ложу устремлялись бинокли не только всех мужчин, но даже и дам, усердно рассматривавших их туалеты, прически и бриллианты. «Грации» притворялись равнодушными к возбуждаемому ими интересу, небрежно кокетничая со своими многочисленными кавалерами, поминутно являвшимися в их ложу, и в то же время как будто нечаянно принимали особенно красивые позы и повороты головы, позволявшие лучше любоваться ими.

Вид эффектной Милочки и ее присутствие здесь не привели Чемезова в лучшее настроение духа, и он все с тем же хмурым видом, какой всегда являлся у него, когда он был собою недоволен, простился с сестрами и ушел искать свое место в партере. Увертюра вскоре кончилась, и занавес взвился. Чрез несколько минут вышла Ольга, в богатом старинном русском костюме, чрезвычайно красившем ее. Чемезов с невольным приятным изумлением долго рассматривал ее.

Это была сама живая, воплощенная Катерина; все в ней удивительно подходило к этой роли. Ее фигура казалась от костюма пышной и крупной, а лицо опять совершенно изменилось и приняло чисто русский тип, тогда как в обыкновенное время оно не имело в себе никакой определенной и характерной национальности.

Волосы ее, настоящего каштанового цвета, с легкими золотистыми искрами, были гладко зачесаны под богато расшитую жемчугами голубую кичку; губы казались алыми и пышными, как у русских красавиц, и глаза с томной поволокой глядели то вдумчиво и нежно, то вдруг загорались какими-то беспокойными, горячими огоньками, и даже в голосе ее, слегка певучем и ласковом (совсем не таком, какой был у нее в «Марии Стюарт»), вырывались порой страстные грудные звуки. Во всей в ней, степенной, строго выдержанной и покорной на вид, чувствовалось что-то тревожное, глубоко затаенное и сдерживаемое ею внутри, но что все-таки сильно и властно рвалось наружу и точно мучило и пугало ее саму.

От Марии Стюарт, переданной Ольгою, у Чемезова остался яркий и цельный тип, невольно воскресавший порой в его памяти; но в Катерине она казалась ему еще лучше, лучше и понятнее; быть может, это происходило оттого, что после проведенного вместе вечера она вообще стала ему как-то ближе, но, вернее, и оттого, что Ольга, будучи сама чисто русской женщиной, хотя и с удивительной тонкостью и чуткостью понимала всякую роль и, страстно увлекаясь ею во время игры, всецело переходила в нее, но в глубине души русская Катерина была ей все же ближе и дороже, чем Мария Стюарт или Жанна д’Арк. В ней вся сила ее огромного таланта как бы находила себе полный простор и выливалась так ярко и в то же время так просто, что невольно всех захватывала и поражала, будя в каждой душе родной отклик.

С каждым актом она играла все лучше, все сильнее, и, глядя на нее, сознавая невольно ту власть, которою она порабощала и очаровывала всю эту толпу, Чемезов почти не верил, что эта самая женщина так детски и жалко плакала пред ним, и не понимал, как она, такая властная и сильная на сцене, могла становиться в жизни такой слабой, жалкой и беспомощной, какою он видел ее вчера. Какое, в сущности, могло иметь для нее значение его мнение о ней, когда вся эта тысячная толпа чуть не молится на нее?! И что это, наконец, такое было: простой ли внезапный, но искренний порыв, по-видимому, вообще очень свойственный ее натуре, или же эгоизм донельзя избалованной женщины, которая не может выносить сознания, что есть хоть один человек, не порабощенный и не очарованный ею и даже дурно думающий о ней?

Несколько раз в продолжение спектакля он случайно встречался с ее глазами, и ему даже казалось, что это была не простая случайность, но что она действительно видит его и вглядывается в него, точно ища его одобрения.

Букетам, корзинам с цветами и другим подаркам не было конца; подносили после каждого действия; и вызовы, и аплодисменты к концу еще более усилились, – точно наэлектризированная публика окончательно разгорячилась и разошлась.

В одном из антрактов с Чемезовым любезно раскланялся г-н Донец-Гонский. Он, по-видимому, чувствовал себя отчасти родственником «знаменитости», и потому с приятным видом незаметно намекал об этом там, где не было это еще известно, и вообще старался держаться «на виду», как бы принимая овации публики и успех Ольги отчасти также и на свой счет. Он тоже подносил Ольге великолепную корзину из пунцовых камелий и, встречая знакомых и полузнакомых, любезно брал их под руку и, подводя к оркестру, где она стояла, как бы случайно показывал ее.

– Колоссальный успех! Колоссальный! – сказал он, подходя к Чемезову и приятно, но не без некоторой нерешительности улыбаясь ему. – А вы не зайдете в ложу к Людмиле Львовне?

– Нет, – сказал Чемезов сухо, – я иду к сестрам.

Донец-Гонский не заметил его сухости или притворился, что не замечает ее, и присел на пустой стул подле Чемезова, что тому совсем не понравилось.

– Мы сегодня затеваем канун, так сказать, проводов Ольги Львовны, – продолжал он, со своей элегантной манерой, нагибаясь к собеседнику с таким таинственным видом, точно, по малой мере, сообщал ему какую-нибудь важную министерскую тайну. – Сейчас после окончания спектакля собираемся все в квартире Людмилы Львовны, а оттуда на тройках – в «Самарканд» к цыганам! Ведь Ольга Львовна – страстная любительница их. Она даже и сама очень, очень недурно поет цыганские вещицы!.. Как же, как же! Разве вы не слыхали? Помилуйте, пляшет, как заправская цыганка! Вот мы и собираемся немножечко повеселиться на прощанье; не хотите ли присоединиться к нашей компании?

Чемезов поспешил отказаться и, раскланявшись со своим любезным собеседником, отправился к сестрам.

Этот господин раздражал Чемезова и портил ему хорошее воспоминание об Ольге, а известие, что она в какой-то компании, подобранной, вероятно, все тем же г-ном Донец-Гонским, едет после спектакля ужинать к цыганам, вовсе не понравилось ему, невольно вызывая в мыслях опять что-то грязное и недостойное Ольги, что было ему больно.

Когда Чемезов вошел к сестрам, он застал Аркадия Петровича очень взволнованным и негодующим на что-то.

– Это позор! – говорил тот, почти сердясь.

– Какой позор? – спросил Чемезов, не понимая, о чем он говорит.

– Да что у нас в Петербурге нет такой артистки! И с какой стати мы уступаем ее этой неотесанной, глупой Москве! Да и наконец, дирекция могла бы хоть поровну разделять ее – полсезона в Москве, полсезона у нас! После Леонтьевой наших и смотреть не хочется!

Елена Николаевна ничего не говорила, но в глазах ее была легкая, недоверчивая усмешка. Какое-то недоброе чувство закралось в нее почему-то по отношению к этой женщине, и она не могла заглушить его в себе; хотя не могла также подавить и того невольного взволнованного очарования, которое вызывала в ней эта женщина, как артистка.

Но все-таки же с чисто женским упорством расположенная более следовать своему недоверчивому чувству пред женщиной, чем восхищению пред артисткой, она заметила, чуть-чуть косясь на брата:

– Я думаю, что она и в жизни такая же, верно, актриса, как на сцене!

– О, Hélène! – воскликнула с упреком Зина. – У нее такие хорошие глаза! Она не может лгать и притворяться!

– Да, – сказал Чемезов серьезным, почти строгим голосом, – я редко видел более искреннюю женщину, чем она!

– Ты слишком мало еще знаешь ее! – бросила Hélène вскользь; но Аркадий Петрович пожелал примирить обе несогласные стороны.

– Положим, – сказал он, ничуть не подозревая, что еще больше только задевает Юрия, – это давно уже известная истина, что актеры, а тем более актрисы так привыкают к постоянному разыгрыванию чужих ролей, что потом не могут отделаться от этого и в жизни!

– Только не она! – воскликнула опять Зина горячо.

– Ну, я не знаю, – сухо сказал Чемезов, – с каких это пор это изречение стало давно и всем известной истиною; кажется, честь его открытия принадлежит всецело тебе!

И, не желая больше продолжать неприятного разговора и чувствуя уже по одному сдержанно-насмешливому выражению лица Hélène, что она намеренно отыскивает в Ольге такие пороки, каких у той, быть может, совсем и нет, он вышел от них, удивляясь, с чего это его сестра, обыкновенно такая справедливая и добрая, вдруг ни с того ни с сего, совершенно беспричинно и неосновательно начинает нападать на женщину, которую совсем не знает и которая ей ровно ничего не сделала!..