В тот же день, часов около восьми вечера, Чемезов пошел к Ольге, как обещал ей то, когда обедал у нее.

Она была дома одна и, видимо, поджидала его.

– А! – сказал он, весело оглядывая комнату и удостоверяясь, что посторонних никого нет. – На этот раз вы, кажется, действительно одна?

– Я же вам обещала, – сказала она, приветливо улыбаясь и протягивая ему руку. На ней было гладкое черное платье, с чуть белеющим только у ворота узеньким белым воротничком, а волосы, заплетенные в тяжелую шелковистую косу, лежали низко на затылке; в этом виде она понравилась Чемезову гораздо больше, чем прошлый раз.

С незначительными первыми фразами сели они на кресла друг против друга, за круглым столом, и, когда чрез несколько минут все незначительные фразы были сказаны, они оба вдруг замолчали, невольно чувствуя каждый в душе, что так разговаривать им не стоит и что не для этого они сговорились повидаться наедине.

– Ну, Ольга Львовна, – начал Чемезов первый, желая скорее навести ее на то, что его интересовало, – расскажите же мне о ваших!

– Что же мне рассказать вам о них? – спросила она задумчиво, – живем мы все так же, по-прежнему, и даже на той же самой квартире… Ну, я и мама изображаем теперь, так сказать, главы семейства; потом идет Борис: это мамин любимец, хотя она и не признается в том; ну и, конечно, как и все любимцы, вышел довольно неудачным…

– Я его хорошо помню, – сказал Чемезов, – такой хорошенький белокурый мальчик был.

– Ну, вот он и теперь все такой же белокурый и хорошенький, и в этом-то, кажется, главное его несчастье и есть… Затем Варя; этой теперь уже девятнадцать лет, у нее прекрасный голос и вообще большие музыкальные способности, – она учится в консерватории и готовится в оперу; и, наконец, Павлуша, – помните, вы были когда-то его первым учителем, выучили его шутя азбуке и складам; ну, это пока еще гимназист, хотя тоже подает музыкальные надежды и по целым дням разучивает с Варей разные дуэты на виолончели. Уж такое артистическое семейство уродилось! – засмеялась она, слегка краснея, точно ей было совестно рассказывать постороннему человеку, что все ее братья и сестры обладают разными талантами.

– Ну а Сергей? – спросил Чемезов про своего бывшего товарища.

– Сергей ведь только постом приезжает к нам, да и то не всегда, а остальное время живет в провинции. Ах да! Есть еще один новый член в нашей семье, которого вы не знаете. Это маленький Сережа, сын Сергея, бабушкин внучек и мой крестник; этот у нас всеобщий любимец и баловень, а бабушка – та совсем на него не надышится.

– Вот как! Значит, Сергей женат?

– О нет, куда ему, – сказала она, смеясь и махая рукой.

– Отчего же? – удивился Чемезов, не вполне понимая тон ее выражения.

– Да оттого, что он нашего «артистического» поля ягода! Увлекающаяся натура! Зачем ему жениться, он только даром жену свою обидит, – сказала Ольга не то шутя, не то серьезно.

– Ну а этот ребенок… давно он у вас?

– Да уж около четырех лет; он его нам крохотного еще привез, почти в пеленках.

– Отчего же он у себя его не оставил?

– Ну где же ему, ведь он человек кочевой, сегодня здесь, завтра там, – куда же такого крошку за собой таскать!

Чемезов слегка пожал плечами, понимая ее все менее и менее.

– А где же мать этого ребенка? – спросил он нерешительно.

– О, они давно уж разошлись, – сказала Ольга спокойно.

«Как у них все это просто делается!» – невольно подумал про себя Чемезов; он привык к совсем другого рода отношениям, и не мог не удивляться тем, которые, по-видимому, господствовали в леонтьевской среде.

– Ну, вот я вам все рассказала, – сказала она после небольшого молчания, – теперь расскажите вы о себе.

– Нет, – сказал он, – вы не рассказали ничего о самом главном: о самой себе.

– Что же мне вам рассказывать о себе, – начала она медленно и задумчиво, – ведь это всегда или слишком много, или слишком мало.

– Уж если рассказывать, то лучше слишком много, чем слишком мало! – сказал он смеясь, но в душе его невольно поднялась какая-то странная тревога за то, что он услышит. – Слишком мало я и сам о вас знаю. Ну, хотите, я вам помогу, – предложил он, видя, что она молчит, как бы затрудняясь, с чего начать, – когда я уехал, вам было шестнадцать лет, а чрез три года вы уже поступили на сцену. Итак, начнем сначала: что вы делали в промежуток этих первых трех лет?

– Особенного, конечно, ничего, – сказала она, слегка пожимая плечами. – Сначала кончала свою гимназию, а потом приготовлялась под руководством отца к сцене. Отец занимался со мной очень серьезно; заставлял меня читать классиков, выбрал сам для меня все роли, которые ему казались более подходящими для меня, разучивал их вместе со мной, объяснял мне их характер и идею автора, и вообще приучал меня так серьезно работать над каждою из них, что если из меня вышла артистка, – прибавила она с заблестевшими вдруг на глазах слезинками, – то, конечно, только благодаря ему. Но первый год он совсем не позволял мне играть, хотя мне ужасно хотелось этого, а на второй начал разрешать, очень редко и только в тех пьесах и ролях, которые он сам выбирал для меня. Ему предлагали сейчас же определить меня на казенную сцену, но он предпочитал для начала провинцию, где было больше практики, и потому отправил на третий год вместе с Сергеем в Самару, к своему большому другу, державшему там тогда театр. В провинции я играла почти три года и только тогда уже перешла на московскую казенную сцену. Отец сам вывел меня, и это, вероятно, послужило основанием для той любви, которую я почти сразу встретила в публике. Два года мы служили с ним вместе, на одной сцене, играли в одних пьесах, а потом… потом он умер… и так внезапно! Это было так ужасно, так неожиданно… И вот мы осиротели, и я осталась на сцене уже одна, без него… Сначала это было страшно и дико как-то; я, бывало, никого не могла видеть в его ролях: так это напоминало его… и то, что его уже нет. Но потом постепенно привыкла, сдружилась, сжилась со всеми моими товарищами, и публика после его смерти точно еще больше как-то полюбила меня, – точно утешить хотела… Но нет горя, которое не притуплялось бы со временем, – и мое мало-помалу притупилось, и мне уже стало не дико и не больно видеть, как в его ролях играли другие… Но он всегда жив в моем сердце, и, кажется, сколько бы я ни прожила, хоть до глубокой старости, я никогда не забуду его и не перестану вспоминать его каждый день, каждый час почти, никогда не сделаюсь к нему сколько-нибудь равнодушной, как это бывает иногда с другими близкими покойниками… Это был такой дивный человек и такой артист…

Она замолчала, и на подвижном лице ее легло глубокое, грустное выражение, точно она задумчиво глядела куда-то внутрь себя.

Чемезов тоже молчал.

– Значит, он имел на вас и вашу жизнь очень большое влияние? – спросил он чрез несколько минут.

– Очень большое! – сказала она тихо, и оба они опять замолчали.

– Да, – сказал Чемезов, заметив, как стало грустно ее лицо, и, желая вывести ее из тяжелых воспоминаний, – но это именно то самое «малое», о котором я и сам с большей или меньшей вероятностью могу предполагать, а меня интересует другое…

– Что же другое? – спросила она как-то нерешительно и точно неохотно.

– Это все внешнее, так сказать, а есть нечто другое еще, внутреннее, которое вы все обходите мимо…

– Я не обхожу; но ведь это довольно трудно: так взять и начать вдруг рассказывать о себе разные подробности. Знаете, такая откровенность по заказу не является!

– Я и не хочу этого совсем, – сказал Чемезов с легким упреком, – но я думал, что это явится само собой, когда мы разговоримся…

– Да, очень может быть, что это и явится, но тогда не надо только подгонять! – заметила она, с какой-то странной, загадочной усмешкой глядя на него. – Пускай это придет именно само собой, как вы сейчас сказали… Вот, знаете, я велю подать нам чаю, – засмеялась она, вставая, чтобы позвонить, – и за чаем это, быть может, явится скорей, чем так. Вы, – начала она, отдав приказание человеку насчет чая и возвращаясь на свое место, – вы мне тоже ничего о себе не рассказали, а я про вас даже и «слишком малого» не знаю, и почему-то, как ни стараюсь представить себе вашу жизнь, это мне не удается, – как-то ничего не выходит.

– Ну, моя жизнь, наверное, покажется вам очень неинтересной, – сказал Чемезов смеясь. – Ее можно рассказать в двух словах. Утром я встаю, прочитываю газету, завтракаю и ухожу на службу, провожу там весь день часов до шести, потом иду обедать в клуб или к сестрам, иногда, что, впрочем, очень редко, – к кому-нибудь из знакомых. Часам к восьми, к девяти возвращаюсь опять домой, сажусь за мои бумаги и просиживаю за ними как придется: когда до двух часов ночи, а когда и позже. Затем ложусь спать, а назавтра то же самое, и так уже много лет. Как видите, разнообразия немного! – прибавил он, засмеявшись, но в душе его вдруг, неожиданно для него самого, поднялось почему-то тоскливое, горькое чувство.

– Да, – сказала она грустно, с какой-то жалостью смотря на него, – это невесело… Но ведь это тоже только внешняя сторона; быть может, внутренняя отраднее?

Он задумался немного и ответил не сразу.

– Внутренняя, – сказал он серьезно и убежденно, – это – мое дело.

– Да, я понимаю это, и у меня мое дело составляет главную суть жизни, но знаете… все-таки это еще не все, – сказала она, недоверчиво качая головой, – все-таки остаются еще какие-то свободные местечки, и они своего просят! Одно дело их не заполнит, им надо что-то еще другое…

– Все зависит от натуры, – сказал он спокойно, – одну дело захватывает всецело, другая не может сосредоточиться вполне на чем-нибудь одном, на одной какой-нибудь цели. И женские натуры менее способны к подобному сосредоточению, им свойственно разбрасываться…

– И потом, – перебила она, почти не слушая его, – ваша служба уж потому не может удовлетворять вас вполне, как вы это говорите, потому что это холодное, чисто бумажное дело, в котором нет ни жизни, ни души, ни страсти! Как оно может удовлетворять живого человека! Как может наполнять его жизнь! Вам теперь это так кажется, быть может, а когда-нибудь вы почувствуете, как ужасно ошибались!

– Вот видите, – сказал он горячо, начиная заражаться ее волнением, – то, что вам представляется сухим и скучным, в чем вы видите только одну бумажную чиновную сторону, то для меня составляет живое, важное и дорогое дело, – дело общее, потому что оно может сделать много пользы или вреда многим, смотря по тому, как его вести. И вы думаете, что такой труд и задача не стоят того, чтобы им посвятить все лучшие свои силы; что их все-таки еще слишком мало для того, чтобы они могли создать собой цель жизни и труда!

– Да, – воскликнула она упорно, – они могут создать собой цель труда, но не жизни! В жизни есть еще столько другого прекрасного и великого, мимо чего вы, быть может, так и пройдете, не изведав и не узнав даже никогда! И как потом вы будете каяться! Вот вы теперь убиваете все ваши силы и ум, и страсть, и энергию – на ваше дело, и воображаете, что вся главная суть жизни должна уходить на придумывание всевозможных улучшений в нем, и все это, быть может, очень хорошо для тех других, ради которых вы работаете теперь, но как это будет плохо для вас самих, если и действительно вся ваша жизнь пройдет только в этом!..

– Позвольте, вы говорите… – начал он; но в эту минуту вошел лакей с серебряным подносом, на котором стоял чайный прибор, и Чемезов замолк, пока он устанавливал его. Никогда и ни с кем еще из женщин ему не приходилось говорить о своем деле так откровенно и горячо. И несмотря на то, что говорить с ней об этом ему было почему-то приятнее и легче, чем с какой бы то ни было другой знакомой ему женщиной, но тем не менее он чувствовал, что она глядит на вопрос с чисто женской, нелогичной и пристрастной точки зрения; и ему это было досадно, потому что казалось, что она, если только захочет, сумеет лучше, чем всякая другая, понять его и его идею, которая была для него так дорога.

Но когда человек ушел, она не стала уже продолжать спора, а сказала улыбаясь и совсем другим, спокойным тоном:

– Вот я очень люблю пить чай, но терпеть не могу разливать его.

– И не умеете даже! – заметил он, с улыбкой смотря, как она неловко и неумело возилась с чашками. – Давайте я вам лучше помогу; мне у сестры это случалось иногда делать.

– Ах, пожалуйста! – засмеялась она, тотчас же передвигая ему поднос. – А то я непременно что-нибудь разобью или пролью.

Их спор, в котором они оба за несколько минут так горячились, после прихода лакея оборвался сам собой и уже ни тому ни другому не хотелось почему-то продолжать его, хотя оба они про себя еще продолжали думать о том же.

– Послушайте, – спросила она вдруг, следя за тем, как он внимательно ополаскивал чашки, прежде чем наливать в них чай, – отчего вы не женились до сих пор? Право, из вас отличный бы вышел семьянин.

Он рассмеялся ее неожиданному вопросу и невольно вспомнил Hélène.

– Ну, на это довольно трудно ответить так сразу! – отвечал он, передавая ей налитую чашку. – Но главным образом оттого, что женитьба слишком много бы отнимала у меня времени и мне уже трудно было бы заниматься так, как я могу это теперь.

– Только от этого! – воскликнула она, изумленно смотря на него. – Но ведь это совсем уже какой-то отвратительный эгоизм! Не жениться только потому, что женитьба помешала бы заниматься! Да неужели же за все эти годы вам ни одна женщина не понравилась настолько, чтобы вы хоть на время упустили бы это из виду? Скажите мне, – сказала она вдруг, пытливо всматриваясь в него, – любили вы когда-нибудь?

– А вы? – спросил он вместо ответа.

– О, конечно! – воскликнула она искренно и точно радостно. – И даже не один раз! И знаете, знаете, что я вам скажу! Никогда я не чувствовала жизнь такой прекрасной, такой осмысленной, как в это время, и никогда не играла я так хорошо, как именно тогда! Каждое увлечение точно сильнее еще вдохновляло меня! Я так чувствовала, так понимала тогда каждую роль, так переживала ее сама! Но… но, – прибавила она грустно, – должно быть, я начала уже стареть, потому что вот уже больше трех лет, как это точно потухло во мне… и я очень, очень жалею об этом, потому что ничто так не красит жизнь… – И она замолчала с задумчиво-мечтательным выражением на лице, а глаза ее вспыхивали как-то нежно и страстно, точно она вспоминала что-то дорогое и милое для нее.

В душе Чемезова опять шевельнулось ревнивое чувство к ней; он смотрел на нее и невольно удивлялся той простоте, с которой она так легко говорила о своих былых увлечениях. Ему это было совсем ново в женщине; он думал, что другая на ее месте стеснилась бы говорить так, а она точно радовалась, что в ее жизни были увлечения, и вспоминала о них с удовольствием, почти с благодарностью даже. Это поражало его, но какая-то безотчетная симпатия влекла его к ней, несмотря ни на что. Она так резко отличалась от всех других женщин своими хорошими и дурными сторонами, что эта новизна невольно заинтересовала его.

– Вот в этом-то и состоит существенная разница наших натур и наших дел тоже, – сказал он вслух, – что вас каждое ваше увлечение, как вы говорите, только сильнее вдохновляет, вы начинаете играть еще лучше, и, следовательно, увлечение служит лишь на пользу вашему делу, а меня оно только бы отвлекало от работы, мешая сосредоточиваться на ней и, следовательно, вредило бы моему делу. Притом вы, по-видимому, брали от любви только ее радости, а для меня она, наверное, дала бы больше горечи и боли, чем счастья. Я уж по натуре своей склонен скорее к болезненному, тяжелому чувству, чем к радостному.

– Ну что ж! – воскликнула она с блестящим взором. – Даже и это лучше, чем ничего!.. Да знаете ли вы, что в самом страдании любви есть какая-то своя, страстная, захватывающая прелесть, которую ничто другое не даст вам испытать! Ну подумайте, подумайте только, что вы теперь получаете от вашей жизни? Одну ее деловую, служебную сторону! Боже мой, да разве для этого стоило родиться? А под старость у вас не останется даже воспоминаний! Ничего, кроме бесплодных и бесполезных уже сожалений о том, что вы могли бы взять от жизни – и не взяли, как могли бы жить – и не жили! И ведь тогда уж будет поздно, тогда уже ничего нельзя будет вернуть! Да разве есть что-нибудь, что может заменить молодость, для чего стоит жертвовать и ею, и счастьем, и любовью. Нет, нет, ужасно, ужасно прожить так! – договорила она с дрожью и даже закрыла руками лицо.

– Может быть… может быть, вы и правы… – согласился он уныло, потому что сознавал, что в словах ее есть доля, и даже большая доля горькой правды, казавшейся еще горше и страшнее от той горячности, с которой она говорила все это. – Но я давно все это взвесил и обдумал, – продолжал он спокойно, – и действую так совершенно сознательно и добровольно, потому что нахожу – так будет лучше и полезнее для моей работы… На двух стульях разом сидеть трудно, Ольга Львовна, – сказал он и, встав, начал ходить по комнате, как делал это всегда, когда волновался.

– Да зачем, зачем это отречение! Для кого оно? – воскликнула она почти с негодованием. – И потом, ведь полмира служит, у всех есть свое дело, своя работа, но никому не приходит в голову ломать из-за этого всю свою жизнь, отказываться от всякого личного счастья и в конце концов сделаться чуть не аскетом каким-то!

– Ну, – сказал он смеясь, – и от аскетизма, и от всех этих страшных жертв я еще, положим, очень далек. А если гляжу на дело несколько серьезнее, быть может, чем другие, и занимаюсь им больше, то делаю это просто потому, что мне так нравится делать. А вы глядите на вопрос уж чересчур по-женски. Вам кажется, что если человек не ухаживает и не влюбляется, то он уже несчастный человек, который превратно понимает смысл жизни и лишается лучшего счастья и рая Магомета!

Она видела, что он шутит и нарочно поддразнивает ее теперь.

– Какой вздор! Я совсем не про то говорила! – сказала она, слегка вспыхивая и хмурясь. – Да я вовсе и не посоветовала бы вам часто увлекаться, влюбляться и так далее. Это совсем не в вашей натуре, по-моему, вы вовсе не годитесь… – Ольга слегка замялась и договорила, чуть-чуть покраснев: – В любовники! Вам надо просто жениться, из вас выйдет отличный муж! – И она засмеялась тем легким, беспечным смехом, к которому часто, как он уже заметил, переходила вдруг из самого грустного или серьезного настроения.

Слово «любовник» – такое неженственное, как казалось ему, и такое привычное, по-видимому, ей – опять слегка покоробило его, но он невольно улыбнулся, подумав, что Hélène, конечно, уж никак не ожидает, где нашла себе союзника.

– И знаете, что я вам скажу, – продолжала она смеясь, – вам просто случая до сих пор, верно, не подходило. А когда он явится, вся ваша философия разобьется о жизнь… и вы забудете думать о том, что это может помешать каким-то там вашим занятиям, и будете даже счастливы, когда вам станут мешать! Судьба ведь всегда так наказывает. Признайтесь, что до сих пор вы еще ни разу серьезно не любили?

Чемезов ходил по комнате, когда она задала ему этот вопрос, и ответил не сразу. Он сам почти впервые спросил себя об этом вместе с нею. В молодости и он, конечно, увлекался и влюблялся, как всякий другой; нравились ему и потом некоторые женщины, иные больше, иные меньше. Но все это было как-то слабо и, конечно, несерьезно. Серьезнее всех за последнее время он думал, пожалуй, о Мери… И он вдруг вспомнил тот вечер пред театром, когда ему хотелось сделать ей предложение, и она сидела у круглого стола в гостиной Hélène с таким печальным, пристыженным лицом. Он невольно взглянул почему-то на Ольгу и подумал, какая страшная была разница в этих двух женщинах, а между тем к ним обеим его тянуло какое-то почти одно и то же чувство безотчетной симпатии.

– Признайтесь… – повторила Ольга, упорно и пытливо смотря на него своими прелестными, яркими от блеска глазами. Все лицо ее разгорелось и играло такою жизнью, что казалось, каждая тонкая голубая жилка на ее висках и каждая пушистая, выскользнувшая прядка волос ее трепетала и билась этой горячей жизнью, которой было в ней так много.

– Да, – сказал он серьезно, – это правда.

– Ага! – воскликнула она с торжеством и даже порывисто поднялась с места. – Вот в этом-то и была только ваша победа! А когда вы полюбите, то все сразу изменится, и вы сами же отречетесь от ваших прежних идей. Нет, – сказала она, подходя к нему и беря его вдруг под руку, – не бегите от любви: вы увидите, как вам станет легко и радостно жить, когда подле вас будет дорогое, любимое существо, ваш лучший друг, ваша помощница, ваша жена. Право, вам необходимо жениться, а то вы сами незаметно для себя зачерствеете и сузитесь.

– Но отчего же вы сами не выходите замуж? – спросил Чемезов, невольно любуясь ее прелестным лицом, которое было так близко от него, что он почти чувствовал жар ее разгоревшихся щек.

– О! – воскликнула она быстро. – Я… я совсем другое: я артистка! Вот мне действительно нельзя выходить замуж, моему призванию это действительно помешает! Какая же я буду актриса, если у меня на плечах будет муж, семья, хозяйство и так далее. Выйдет только то, что я стану плохой женой и плохой актрисой! Но ведь зато, – сказала она с каким-то гордым выражением на лице, – я не отказываюсь от любви! Я люблю любовь для любви и не хочу только замуж; но, право, я была счастлива и без этого!

– Ну, теперь и вы мне в свою очередь признайтесь, – сказал он, останавливаясь и пристально смотря на нее, – ведь вы любили… не один раз?.. – Чемезов чувствовал, что вопрос его груб, и боялся, что, быть может, он слишком оскорбит ее, но ему так хотелось знать о ней наконец правду, что он не мог удержаться от него.

К его удивлению, Ольга не оскорбилась и не смутилась даже. Она только остановилась вдруг на полдороге и, приподняв лицо, с минуту стояла молча, с каким-то новым строгим и задумчивым выражением на лице.

– Я думаю, – начала она медленно и серьезно, – что я тоже никогда еще не любила. То есть не любила так, как могла бы любить, как хотела бы любить! О, я могла бы так любить, так любить!.. – воскликнула она с каким-то страстным томлением в голосе, и лицо ее побледнело, а глаза стали совсем темными и глубокими. – Но так любить можно только раз в жизни, – проговорила она тихо, – и так я еще не любила… но я не раз горячо увлекалась и принимала это за любовь… хотя это не была любовь, – договорила она точно с сожалением и разочарованием.

– Значит, – сказал он резко, – вы тоже неправы! Вот вы говорите, что я делаю ошибку и чуть не преступление, уклоняясь от любви, а вы разве не делаете такую же ошибку, только еще более ужасную и непростительную, так беспечно разменивая себя по мелочам!

– Как по мелочам? – спросила она, сердито сдвигая брови.

– Да, по мелочам! – повторил он настойчиво и строго, не смущаясь ее взглядом. – Вы, как ребенок, меняете червонец на пятаки, воображая, что гораздо выгоднее иметь больше таких медяков, чем один червонец! Вам дана такая сильная, талантливая натура, а вы губите ее, гоняясь за разными мимолетными увлечениями; вы воображаете, что они как-то красят и наполняют вашу жизнь и прибавляют вам жара на два, на три спектакля, и не замечаете того, как они в то же время извращают всю вашу натуру и ум!

Она стояла пред ним с бледным, испуганным и оскорбленным лицом, но, когда он замолчал на минуту точно для того, чтобы дать ей возможность возразить и оправдаться, она не возразила ни слова и только молча, потемневшим взглядом смотрела на него.

– Вот вы, – продолжал он, видя, что она не хочет отвечать, и разгорячаясь почему-то все больше и больше, – сейчас рисовали мне, какая безотрадная старость ожидает меня в конце концов, и уверяли, что мне предстоят только одиночество, раскаяние и сожаление. А вам – разве не то же самое? Подумайте хорошенько сами… Мы только разными путями идем, Ольга Львовна, а придем, наверное, к одному и тому же, то есть к одинаковому раскаянию и сожалению. И еще бог весть, кто из нас двух будет горше раскаиваться впоследствии, потому что если вы предсказываете мне, что у меня не останется даже воспоминаний, то я предсказываю вам, что ваши воспоминания заставят только покраснеть когда-нибудь вас же самих!

– Неправда! – вскрикнула она с негодованием.

– Нет, правда! – повторил он, с силой сжимая ее руку. – Правда, и именно потому, что вы часто и поверхностно увлекались, сделав себе из этого чуть не культ какой-то в жизни! А когда вам в жизни встретится действительно серьезная, хорошая любовь, то в вас, после всех этих, так нравящихся вам теперь, пустых и жалких увлечений, не найдется для нее больше уже ни силы, ни чистоты!

Его упреки и даже самый голос становились все резче и раздраженнее; Чемезов сам сознавал это, но, раз начав откровенно высказывать свое мнение, он всегда не мог уже сдержаться. Он сам не понимал, почему все это так волнует его! Какое ему, в сущности, до нее дело: она была теперь для него совсем чужая, посторонняя женщина, с которой он случайно встретился вчера и навсегда расстанется опять завтра. Но он знал ее чистой девочкой, искренно любил и уважал ее отца и всю ее семью, и это отчасти давало ему некоторое право интересоваться и теперь ее судьбой. Конечно, говорить так резко и даже грубо у него не было никаких прав, но он оправдывал себя тем, что искренне желает ей добра и что все только умеют восхищаться ею и поклоняться ей, говоря только любезности и комплименты, и вряд ли кто хочет и смеет высказывать ей правду. Пусть же эту правду, хотя бы и слишком резкую, она услышит от него, пускай даже рассердится на него за это и прекратит с ним опять знакомство, но зато что-нибудь все-таки западет ей, быть может, в душу и заставит вперед строже и серьезнее относиться и к себе, и к жизни.

– Ну скажите сами, откровенно, – заговорил он опять, подходя к ней. – Что вам дали ваши увлечения? Стали ли вы от них хоть талантливее, по крайней мере? Навряд! А между тем лучшая половина вашей жизни ушла на них!

Но Ольга резко и порывисто отстранила его от себя.

– Нет, – сказала она с вздрагивающими от волнения губами. – Я понимаю теперь, что вы обо мне думаете, и это… это слишком гадко! Быть может, с вашей точки зрения, я действительно кажусь вам совсем безнравственной и порочной женщиной, но я все же лучше, чем вы думаете обо мне! Не думайте, – воскликнула она, гневно взглядывая на него, – что я оправдываюсь пред вами! Мне не в чем оправдываться, и я нисколько не стыжусь своих поступков, но… но вы слишком… – И, не договорив, она быстро закрыла себе лицо руками и заплакала.

Чемезов не ожидал этих слез и невольно смутился при виде их. Ему стало стыдно, что, быть может, он действительно говорил резче, чем она заслуживала, и оскорбил ее; но в то же время в душе он почти предпочитал даром обидеть ее, чем убедиться, что его подозрения вполне основательны.

– Тем лучше, – сказал он, ласково беря ее руку в свою, – тем лучше, если я не прав.

Она молча, не отнимая от него руки, но и не отвечая на его ласковое пожатие, плакала с тихим, сдерживаемым рыданием.

– Зачем же вы плачете, Ольга?.. – спросил он смущенно, и, так как она опять ничего не ответила ему, он взял ее руки и крепко поцеловал их, точно молча прося у нее прощения за свои жесткие слова.

Ольга слегка вздрогнула и слабо пожала ему в ответ руку.

– Нет, нет, – заговорила она, отнимая платок от своего лица, страшно подурневшего в несколько минут, – вы хорошо сделали… что высказали мне… все это… только не утешайте меня… дайте мне поплакать… потом всегда легче бывает… А вы правы… все это действительно гадко, и я гадка… и увлечения мои гадки… Только все-таки же не до такой степени, как вы это думаете… Мне больно… что вы так… разочаровались во мне… – договорила она тихо, и в лице ее – еще за минуту таком гневном и оскорбленном – мелькнуло вдруг что-то детски-робкое и пристыженное, напомнившее ему почему-то девочек Елены, которые, бывало, провинившись в чем-нибудь, просили прощения у матери или у него с такими же жалобно-испуганными, пристыженными личиками. И это общее с ними выражение как-то разом сроднило его с ней; она вдруг стала для него еще ближе и милее, и он еще раз крепко, с нежной лаской, прижал к губам ее руки, а она улыбнулась ему еще сквозь слезы, но уже по-прежнему приветливо.

«Да, – сказал себе Чемезов мысленно, – у нее прекрасная, гибкая, восприимчивая натура, только нет твердой почвы под ногами».

Он долго, гораздо дольше, чем намеревался, просидел у нее, и, когда собрался уходить, Ольга уже совсем успокоилась, снова развеселилась и шутила.

– Не думайте, – сказала она ему на прощанье с шутливым, но упрямым выражением в лице, – что я совсем сдалась на ваши убеждения и признала себя побежденной. Я, правда, расплакалась, как девчонка, и наговорила каких-то страшных слов, но это так только – просто под первым впечатлением! А в сущности, я совсем не убедилась и не покорилась! Вернее всего, что мы оба не правы и оба ошибаемся, но вы все-таки же больше, чем я.

– Хорошо, хорошо, – сказал он, тоже смеясь, – это нам покажет будущее! А пока я доволен и настоящим!

Ольга как-то лукаво и загадочно смотрела на него, прислонившись головой к косяку дверей.

– Переходите лучше в мою веру! – сказала она улыбаясь. – Право, моя лучше!

– Нет, лучше вы в мою! – сказал он серьезно.

Она помолчала немного, и по лицу ее опять пробежали грустные, задумчивые тени.

– Каждому своя вера дорога, – проговорила она, вздыхая и упрямо покачивая головой.

– И каждому своя кажется истинной! – прибавил он.

– Да, – воскликнула она смеясь, – оттого так и редки случаи обращения «на путь истины», потому что всякий понимает истину по-своему и никто не знает наверное, где она действительно!

Но расстались они, несмотря на разность вер и убеждений – из-за которых чуть было совсем не поссорились, – все-таки же самыми искренними друзьями, и Чемезов непременно обещался заехать к ней еще до ее отъезда, а главное – побывать у них, когда будет в Москве.