Елена Николаевна почти неделю не видала брата; для нее это было очень много: обыкновенно он заходил к ним хоть на минуту почти каждый день и много уже, если дня через два-три.

Елена Николаевна хотела уже поехать к брату сама или послать мужа, но ее останавливала мысль, что, быть может, он делает это нарочно, чтобы избегнуть на некоторое время встреч с Мери, которые в ее доме легко могли случиться. Это ей было очень грустно и неприятно. Все эти дни думала она о Мери и брате и глубоко жалела Мери за то горькое и мучительное для каждой девушки оскорбление и разочарование, под которое сама невольно подвела ее своим неудавшимся сватовством. Она невольно чувствовала себя виноватой теперь пред милой ей девушкой, в сердце которой своими же стараниями подняла любовь к своему брату и радостные надежды, которым, очевидно, не суждено было сбыться.

Кроме того, Елена Николаевна не привыкла в своей домашней среде встречать противодействие своей воле. Она привыкла к тому, чтобы все, любя и уважая ее, охотно подчинялись бы ее разумному, направленному к общему благу влиянию и авторитету, и потому все это вместе приводило ее в дурное настроение духа и раздражало против брата. Ей казалось, что он, из одного только упрямства, способен сам себя лишить лучшего счастья и своих же выгод. Но она никому об этом не говорила и, против обыкновения, даже и с мужем делилась неохотно этими мыслями. Она чувствовала, что он, как мужчина, неспособен так чутко и хорошо понять всех этих тонких, сложных, хотя и мелких, быть может, на мужской взгляд, ощущений, которые были так понятны ей, женщине.

Ей было неприятно уже и то, что Аркадий Петрович подтрунивал теперь шутливым тоном над тем, что и Чемезов, и Мери вдруг исчезли куда-то с их горизонта, сбежав, очевидно, от ее сватовства.

Однако на шестой день Чемезов наконец зашел опять.

Елена Николаевна еще в зале услышала его шаги, но нарочно сделала равнодушное лицо, решив не затевать с ним, по крайней мере пока, никаких неприятных и бесплодных, в сущности, объяснений, хотя в душе ей именно их-то и хотелось.

– Где ты пропадал, Юрий? – спросила она его спокойно, когда он поцеловал ее красивую белую руку, перерезанную сетью тонких голубых жилок и украшенную только одним гладким обручальным кольцом.

– Да все занят был. А где же Зина и дети?

– Они пошли гулять с m-lle Marie; ну, что же ты поделывал все это время?

– Да все то же, что и всегда, – сказал Чемезов, садясь на свое любимое место.

– Ну а мы, наоборот, очень веселились, – сказала она с напускным оживлением, – у Архаровых был бал, я возила туда Зину, которая, конечно, осталась в восторге. Потом глядели опять Леонтьеву в «Жанне д’Арк» и, наконец, ездили даже как-то утром кататься на тройках. Я давно уж обещала это детям; выбрали хороший, солнечный день и поехали.

Чемезов слушал сестру и чувствовал, что, несмотря на ее ласковый тон, в нем все-таки же есть что-то словно натянутое и недовольное, и, зная ее, он сейчас же угадал и причину ее неудовольствия. Все эти дни, среди массы разных дел и непривычной для него суеты последних дней, он совсем как-то не думал о Мери, но теперь, когда понял, почему сестра сердится на него, невольно вспомнил о ней.

«Ну что же, – сказал он себе с поднявшимся вновь раздражением против Елены и Мери, – не могу же я, в самом деле, жениться на ее приятельнице только потому, что ей этого захотелось! Тем лучше! По крайней мере, теперь это выяснилось и кончится, быть может, раз навсегда!»

И он нахмурился и «спрятался в себя», как говорила про него иногда Зина, которая в такие минуты всегда начинала его слегка бояться. Елена Николаевна тоже поняла, что брат догадался, и так как ей не хотелось теперь же начинать с ним неприятное объяснение, то она сделала вид, что будто сбилась со счету в своей работе. Они оба замолчали, она – молча считая свои крестики, а он – тихо покачиваясь на качалке.

Но в это время раздался звонок, и затем сейчас же послышался топот детских ножек и звонкие голоса; чрез минуту со смехом и криком вбежали в комнату Зина и все три девочки, внося на своих розовых щеках и черных бархатных шубках свежую струю холодного морозного воздуха.

– Мы видели институток, мамочка, институток! – кричали девочки на бегу, но Зина перебивала их, крича почти таким же звонким и детским голосом, как и они сами:

– Да, вообрази, Hélène, их куда-то возили в придворных каретах и с красными лакеями! Ах, Юрий! – вскрикнула она, только сейчас заметив брата, и девочки тоже бросились к нему с визгом и хохотом и облепили его со всех сторон, целуя и тормоша его.

– Ну, детвора, довольно, а то вы мне шею сломите! – говорил он шутя, как бы отбиваясь от них, а в сущности только крепче еще прижимая к себе эти милые светлые головки, пахнувшие свежим воздухом… Но пришла m-lle Marie, молодая некрасивая француженка, и увела их в детскую раздеваться.

– А мы завтра опять едем Леонтьеву смотреть! – объявила в восторге Зина, которая после второго спектакля положительно бредила теперь Леонтьевой.

– Поедем с нами, – предложила брату Елена Николаевна. В присутствии детей и Зины она никогда не могла долго сердиться.

Но Чемезов отказался, сказав, что уже взял билет. Елена Николаевна с изумлением подняла на него глаза.

– Уже взял? – переспросила она удивленно.

Обыкновенно Чемезов так неохотно ездил в театр, что его надо было затаскивать туда почти насильно, и потому такое предупредительное внимание к спектаклю Леонтьевой невольно удивило Елену Николаевну.

«Может быть, он это сделал нарочно! – пришло ей в голову. – Чтобы я опять не пригласила его вместе с Мери! Но нет, это вздор; гораздо проще было бы не ехать совсем! Нет, тут что-то другое». И вдруг, с той внезапной, почти беспричинно рождающейся ревностью, на которую способны только женщины, она пытливо взглянула на него.

– А что же, ты был на том обеде у Обуховых? – вспомнила Зина.

– Был.

– Ну и что же, видел ее?.. Юрий, миленький, расскажи! – воскликнула Зина, разом загораясь любопытством.

– Да про что же? – спросил Чемезов, смеясь над ее любопытством.

– Да про все, про все! А главное, какая она: красивая, интересная? Ты ведь, верно, близко видел ее? Даже и разговаривал, быть может?

– И видел близко, и разговаривал, и сидел даже рядом за обедом.

– Ах, вот счастливый-то! Ну и что же она, о чем она говорила с тобой? А глаза у нее какие?

– Глаза? Не знаю, не рассмотрел, – сказал Чемезов, нарочно поддразнивая сестру, – темные, кажется, или серые, что-то в этом роде, – хорошие глаза.

– Ах, ну как же ты это? И сидел даже рядом, и то не рассмотрел хорошенько! Ну расскажи же, какая она вообще, лучше или хуже, чем на сцене? Очень красивая?

– Ну, уж этого, право, не могу тебе сказать. Отчасти лучше, отчасти хуже, чем на сцене, а красивая ли – тоже довольно трудно определить: у Обуховых она мне показалась очень интересной и эффектной, а у себя дома – уж несколько отцветшей.

– Как, ты даже и у нее был? – воскликнула Зина уже в полном восторге.

Елена Николаевна ничего не сказала, только мельком взглянула на брата.

– Слышишь, Hélène, он даже и у нее был!

– Слышу, – сухо сказала Елена Николаевна, не отрывая глаз от работы.

– Ах, как это интересно! Ну, рассказывай, Юрий, рассказывай, голубчик, скорее о всех, всех подробностях! В чем она была одета, и кто у нее был, и все, все, все!

И Зина с разгоревшимися от предвкушаемого удовольствия глазами, страшно интересуясь всем, что только касалось ее новой любимицы, в которую она была просто влюблена тем ослепленным очарованием, которое часто является у молоденьких девушек к красивым, интересным и чем-нибудь понравившимся им старшим женщинам, внимательно и жадно приготовилась слушать брата, но Чемезов, уже уловивший странный взгляд и сухой тон старшей сестры, потерял охоту рассказывать об этом, хотя сначала, напротив, намеревался подробно описать сестрам обед у Обуховых и свой визит потом к Леонтьевой, думая, что это займет и заинтересует их. Но все сегодня, с самого прихода, было ему в Hélène как-то неприятно, и он чувствовал, что и сам, в свою очередь, только раздражает ее почему-то сегодня, а потому, не желая из-за пустяков ссориться и усиливать друг в друге неприятное впечатление, он, вместо рассказов, поднялся и, к полному огорчению разочарованной Зины, ушел, сказав, что ему пора идти домой заниматься. Елена Николаевна не удерживала его, и, против обыкновения, они сухо простились друг с другом, – что, в сущности, было очень тяжело для них обоих.