Оставшись один, Чемезов почти обрадовался, что расстался с этой шумной компанией, в которой, впрочем, оставался по доброй воле и даже с некоторым удовольствием, интересуясь новыми для него типами.

Привыкнув к тишине своей одинокой квартиры и ровному, нешумному оживлению в доме Олениных, он невольно почувствовал утомление после шести часов, проведенных у Ольги, и даже легкую головную боль, оставшуюся от гула голосов и громкого хохота.

Он шел пешком, размышляя дорогой по своей привычке и об Ольге, и о ее родственниках, друзьях и знакомых, составлявших какой-то странный, совершенно разношерстный кружок, где идеально честный Яков Дементьевич чуть не дружился с известным всему Петербургу Донец-Гонским, репутация которого была более чем сомнительна; где толстый, неопрятный на вид и нахальный, как казалось Чемезову, Барсуков бесцеремонно обнимал Ольгу, спокойно позволявшую ему целовать себя, и где ее горничная Настасья бесцеремонно распоряжалась всем домом и пользовалась каким-то особенным уважением и расположением не только самой хозяйки, но и всех ее гостей.

Все это удивляло и коробило Чемезова, невольно задевая в нем ту нравственную чистоплотность, какой, к его огорчению, совсем, кажется, не было у Ольги.

И потом, эта Милочка – вся в бриллиантах и кружевах, подаренных господином Донец-Гонским! Что она такое, и как может Ольга, которую он все еще привык помнить такой чистой, невинной девушкой, не только принимать ее, но и совершенно, по-видимому, легко и просто мириться с двусмысленным положением своей сестры? Как может она допускать ее до такого отвратительного позора и отчего не повлияет на нее?

Но тут Чемезов опять с огорчением вспоминал, что он не знает еще, что такое и сама эта Ольга, не далеко, быть может, ушедшая от сестры в этом отношении! Но когда ему припоминались ее горячие, полные увлечения и искренности речи, он опять невольно говорил себе, что этого не может быть, и заступался за нее сам пред собой и оправдывал ее.

Конечно, и у нее, вероятно, были свои романы и увлечения, но не такие, как у Милочки; этому он не хотел и не мог верить, потому что мысль эта была для него слишком горька и противна. Все в этой женщине, начиная от ясных глаз, которыми она на всех смотрела так смело и открыто, до каждого ее слова, дышавшего правдой и горячностью, было так просто и искренно; в ней, по его мнению, была какая-то удивительная смесь чистоты и безалаберности, и эта-то присущая ей безалаберность и доводила ее, быть может, даже бессознательно для себя, до таких непостижимых для него сделок с совестью и непоследовательности в убеждениях и в поступках. Но как бы там ни было, а он решил, что еще раз побывает у нее и постарается застать ее одну, чтобы вызвать на большую откровенность; тогда будет легче разобраться и в ее жизни, и в ее спутанной натуре, которая, несмотря на всю видимую открытость свою, не поддавалась поверхностному изучению.

Придя домой и сам отворив дверь своим ключом, чтобы не беспокоить ни няни, ни Архипыча, Чемезов вздохнул с тем хорошо знакомым ему облегчением, которое всегда являлось у него, когда он возвращался домой с какого-нибудь вечера, проведенного в гостях и почти никогда не оставлявшего у него иного впечатления, кроме легкой усталости и неприятного сознания бесцельно и бесполезно истраченного времени.

Дома его всегда охватывало чувство покоя и тишины, с сознанием, что здесь, в этих стенах, уже никто не ворвется к нему, никто не помешает ему ни работать, ни отдыхать, ни думать один на один, как он это любил.

Навстречу к нему вышел Архипыч в своем длиннополом коричневом домашнем сюртуке, который он надевал только по вечерам, «когда посетители кончались».

Старик служил еще его отцу, и Елена Николаевна уговорила брата взять к себе обоих стариков: Архипыча и няню, бывших их крепостных, на которых вполне можно было положиться. В сущности, няня была нужна ей самой для детей, но она решила уступить ее брату только потому, что при ней будет кому позаботиться как следует и о его хозяйстве, и о нем самом, и окружить его тем почти незаметным, но теплым уходом и попечением, на которые способна только любящая женщина, все равно, кто бы она ни была – мать, жена, сестра или нянька.

Чемезов, взяв стариков только по просьбам сестры, так как сам предпочел бы одного молодого толкового человека, постепенно так привык и сжился с ними, что почти не мог уже представить своей жизни без них. Правда, старики имели много своих недостатков, часто докучавших ему и которых он, сколько ни бился, никак не мог в них переделать; главным недостатком была их старческая мелочная скупость, распространявшаяся даже и на него самого; но зато оба они были преданы ему той глубокою преданностью, которая встречается только между отживающими уже стариками, вышедшими еще из крепостного права, этими последними своего рода могиканами.

Архипыч встретил Чемезова, по обыкновению, с сумрачным свойственным ему видом и, сняв с него пальто, спросил его одной и той же фразой, которую повторял каждый вечер, хотя и знал заранее ответ на нее:

– Чай кушать будете?

– Буду, Архипыч, буду, – сказал Чемезов, не понимая, как это старику не надоест его спрашивать всегда одно и то же.

Он прошел в свой кабинет, еще темный, так как, несмотря на все просьбы и приказания зажигать там лампу к восьми часам вечера, не мог добиться этого от экономивших на керосине стариков.

Квартира Чемезова была невелика – всего четыре комнаты; он вполне довольствовался спальней, кабинетом и столовой.

Меблирована она была очень просто; единственным украшением кабинета служил большой портрет масляными красками, отличной работы, – трех дочек Елены Николаевны, который она подарила ему к рождению.

Веселые детские головки, радостно улыбавшиеся из большой золоченой рамы, казалось, оживляли всю комнату, и каждый раз, когда взгляд Чемезова падал в ту сторону, он с невольной улыбкой останавливал его на них дольше, чем на всем остальном.

Чай принесла няня. Няня была еще довольно видная женщина, с тою солидно-представительною фигурою и спокойным выражением в лице, которое встречается у некоторых старых слуг, проведших жизнь в хорошем доме.

– У Елены Николаевны, видно, были? – спросила она своего воспитанника.

Няня в минуты особой нежности говорила Чемезову «ты», по старой памяти; но во всякое другое время звала не только на «вы» и «Юрием Николаевичем», но даже иногда и «вашим превосходительством», произнося этот титул с особенно важною гордостью. Несмотря на все убеждения Чемезова не титуловать его, она оставалась твердой и непреклонной, говоря, что не след ей, барской слуге, к своим господам почтения не иметь; так, чего доброго, и «другие» забудутся, да с нее, глупой, пример возьмут, пожалуй! – добавляла она не без едкости, посматривая в сторону насупленного Архипыча, к которому слегка ревновала своего питомца. Когда-то, как рассказывала молва, Архипыч, тогда еще просто лакей Семен, был сильно неравнодушен к этой самой Наталье Кирилловне и даже сватался за нее, после того как она овдовела первым мужем, от которого осталась на двадцать третьем году. Но Наталья Кирилловна замуж за него не пошла, а предпочла остаться в нянях при детях молодой барыни. С тех пор хотя и прошло уже больше тридцати лет, но Семен Архипыч так и не женился ни на ком другом, а судьба привела скоротать им старость вместе; но и теперь еще Архипыч время от времени о чем-то задумывался, вздыхал и вдруг сумрачно говорил няне:

– Эх, Наталья Кирилловна, не послушались вы меня тогда: жили бы мы с вами теперь своим домком, были бы у нас деточки, нашей старости на помощь и утешение, а теперь что вышло – ни мне, ни вам…

Но няня таких разговоров не любила и только сердилась на них.

– Будет вам уж глупости болтать! – говорила она с сердцем. – Вот нате-ка, лучше газетку почитайте вслух, не будет ли где войны опять?

– Что мне вам газетки читать! Вот придет курьер ваш, Василий, его и просите, он молодой, ему и книжки в руки! – хмуро отвечал Архипыч, до сих пор еще немножко ревновавший няню ко всем молодым курьерам и соседним лакеям.

– Ты бы, Архипыч, затопил тут камин, – сказал Чемезов, принявшийся было за работу, но вдруг почувствовавший, что ему и холодно как-то, и устал он, и что вообще сегодня будет работаться плохо.

– Камин? – удивился Архипыч, не любивший никакого нарушения раз заведенных порядков.

– Ну да, камин.

– Да ведь сегодня уж топили его! – сказал Архипыч, притворяясь, что не понимает того, что барин просит его протопить второй раз.

– Ну что ж такое, и второй раз протопить можно; иди-ка, иди, ничего, неси дров, – приказал Чемезов с легким нетерпением, чувствуя, что старик, прежде чем исполнит его желание, наверное, ради экономии будет минут пять еще возражать, убеждая его, что и так тепло.

Архипыч сердито повернулся и ушел, что-то ворча, а Чемезов решил, прежде чем сесть заниматься, сначала прилечь отдохнуть на большой турецкой оттоманке, стоявшей напротив камина под детским портретом.

– Мне что же, – сказал хмуро Архипыч, возвращаясь с маленькою охапкою дров, которую, боясь попортить пол, осторожно опустил пред камином, – мне что же, ведь мне ваших дров не жалко и камин протопить не трудно, а только уж топили сегодня, да и дров-то и без того нынешний месяц вон уж третья сажень пошла! По нынешним-то морозам все равно не натопишься, хоть шесть раз в день топи! Только дрова жечь понапрасну будем!..

Чемезов молча слушал привычную воркотню старика и смотрел на огонь, который сначала медленно и нерешительно, точно пробуя всякое дерево, начал лизать сухую кору и вдруг разом ярко запылал, и осветил всю комнату дрожащим красноватым пламенем.

Какие-то обрывки неясных и ничем не связанных между собой мыслей роились и потухали в голове Чемезова. Он думал о завтрашнем заседании и о том, что будет говорить там, и что Дольц станет возражать ему, и будет ли Рожков поддерживать его или примкнет к Дольцу; но среди этих размышлений в ушах его вдруг раздавался громкий хохот Барсукова, и представлялась его огромная фигура или выскакивала, как живая, маленькая, хорошенькая Милочка, хохочущая среди битых тарелок.

Он усиливался сосредоточиться на деле, совсем не желая думать ни о Милочке, ни о Барсукове, но рябое, заплывшее от жира лицо последнего все носилось почему-то в его памяти; и едва он углублялся в себя, как совершенно неожиданно вспоминал какой-то анекдот об актрисе и генерале, который за обедом рассказывал элегантный Ардальон Михайлович, и мысли его снова спутывались и сбивались.

Все это раздражало его, а огонь, тихо потрескивавший в разгоревшемся камине и наполнивший комнату приятной теплотой, убаюкивал его, глаза его невольно слипались, но сквозь дремоту где-то точно совсем близко раздавался взволнованный голос Ольги и оживало ее разгоревшееся лицо со сверкающими глазами…

Его все сильнее интересовал вопрос: что такое была, в сущности, эта женщина? Все, что он до сих пор видел и заметил в ней, не давало еще никакого определенного ответа; она могла быть и чем-нибудь очень хорошим, сердечным и правдивым, но могла также быть и вполне испорченной, безнравственной женщиной.

– Да, – сказал он себе, окончательно стряхивая свою дремоту и вставая, чтобы сесть за занятия, – что же она в самом деле такое?