Добравшись до отеля, Диана известила портье, что после обеда уедет. Она уложила чемодан и отправила его с носильщиком на вокзал, наказав сдать багаж в камеру хранения до ее прихода. Носильщик выполнил заказ и принес записанный на бумажке номер, позволяющий получить вещи, когда ей будет удобно.

– Мадам, вероятно, направляется в Веви или Монтрё? – весело спросил носильщик. – Ехать туда приятнее на кораблике, чем на поезде.

– Не сомневаюсь. Да, конечно. Я уверена, что это именно так, – быстро пробормотала Диана с ничего не выражающей улыбкой и сунула носильщику на чай больше, чем тот ожидал, что побудило его стащить шапку с головы и стоять с непокрытой головой, словно в присутствии особы королевского звания. – Но я пока не решила, куда сначала поеду. Может быть, в Мартиньи, а может быть, только до Лозанны. Я путешествую в свое удовольствие.

– О да! Я понимаю. Счастливого пути, мадам! – выпалил носильщик по-французски и, почтительно пятясь, покинул щедрую английскую даму, давшую целых пять франков, в то время как он рассчитывал получить только один. Диана прошла в свой номер, заперла дверь на ключ и села писать письмо Софи Лэнсинг.

Дражайшая Софи!

Прилагаю, как говорят деловые люди, английскую банкноту номиналом в сто фунтов, что, по моим расчетам, полностью покрывает мой денежный долг, хотя и не покрывает долг благодарности. То, что я могу расплатиться, означает, как ты понимаешь, что я «встала на ноги» и принята на службу к доктору Димитриусу. Кроме того – и тебе это понравится больше всего, – я полностью довольна своим положением. Скорее всего, меня ждет лучшая и более счастливая жизнь, чем когда-либо раньше. Доктор вовсе не выглядит чудаком, он совершенно очевидно настоящий ученый, занятый, как он мне сам сказал, решением сложных химических проблем, в чем, надеюсь, я смогу ему помочь, взяв на себя второстепенные заботы. У него прекрасное поместье на окраине Женевы, где мне выделили несколько прелестных комнат с невероятно красивым видом на Альпы. Наконец, что не менее важно, у него есть совершенно очаровательная мать, милая пожилая дама с седыми до белизны волосами и величественными манерами, которая сразу же покорила мое сердце и захватила мое воображение. Теперь ты можешь представить себе, как сильно мне повезло. Все подписано и улажено. Доктор Димитриус выдвинул только одно добавочное условие: пока я работаю у него, я не должна отправлять и получать никаких писем. Мне сейчас некому писать, кроме тебя. Да я и не могу никому писать по той простой причине, что меня больше нет в живых! Так что все складывается наилучшим образом. Ты, разумеется, ничего обо мне не знаешь, кроме того, что я утонула. А если увидишь папу и маму в их траурном облачении, надеюсь, сможешь для приличия выжать пару слез по поводу моего внезапного перехода с этого света на тот. (Примечание: заверни в носовой платок немного свежего лука – эффект гарантирован!) Признаться, мне было бы интересно узнать, какое впечатление на тебя произведут мои «скорбящие» родители, когда ты впервые увидишь их после моей «смерти». Но мне придется подождать. Обо мне можешь не беспокоиться – на меня свалилась невероятная удача. Мне назначили превосходное жалованье – тысячу в год – представляешь? Тысячу фунтов, а не франков! Дом просто прелесть, повсюду роскошь и комфорт. Бедная одинокая женщина, отдавшая душу в услужение папочке с мамочкой, действительно умерла. Из пепла старой холостячки восстала новая Диана Мэй. Я реально чувствую, будто умерла и заново родилась. Весь мир вокруг кажется мне новым. Я дышу воздухом сладкой интеллектуальной свободы, какого не знала раньше. Я буду часто тебя вспоминать, моя умненькая, добрая, маленькая Софи. Если представится возможность, я время от времени буду присылать тебе пару цветов или книгу в качестве знака, что все обстоит хорошо. Получишь ты такой знак или нет, в любом случае не бойся и не переживай за меня. Я долго не была так счастлива и так хорошо устроена, как сейчас. Я очень благодарна, что долгие часы учебы в одиночестве не пропали даром и что мои знания могут, наконец, пригодиться. А теперь, дорогая Софи, о'ревуар! Твои добрые пожелания сбылись, мой бедный ум, почти атрофировавшийся из-за домашних хлопот о мамочке с папочкой, как ты выразилась, действительно раскрывается. И, как знать, возможно, твое предсказание сбудется и Золушка еще успеет попасть на бал к Принцу. Если у меня появится причина покинуть мою должность, я сразу же напишу, но до тех пор писать не буду. Это и так понятно. Я отправляю свое письмо как заказное, и тебе не требуется подтверждать его получение. Я полагаюсь на то, что почта доставит его без сучка и задоринки. Так что тебе лучше не отвечать.

Люблю, благодарю за всю твою помощь и доброту.

Твоя «покойная» подруга,

Диана запечатала конверт с письмом, вложив в него банкноту. Затем неспешно прошлась по Рю-дю-Монблан до Главного почтамта, терпеливо заполнила множество формуляров для отправки заказного письма, которые так любимы швейцарскими почтовыми работниками, но отнимают массу времени, и, наконец, благополучно отправила свое послание по назначению. Ей показалось, будто оборвалась последняя нить, связывавшая ее с прежней жизнью. Нет больше папы, нет больше мамы. Исчезли последние обрывки полинявших чувств к мужчине, которого она когда-то любила и кто бессердечно бросил ее. Закончилась череда грустных, одиноких лет, словно их стерли с доски как ненужную цифру. Их исчезновение было наиболее странным, ведь Диана действительно прожила эти годы, но теперь она не чувствовала, что они были частью ее жизни. Этот отрезок оставил после себя пустое место и не напоминал ни о чем, кроме долгих часов занятий наукой. Что-то новое и жизненно важное коснулось ее самосознания – ощущение счастья, легкости, прилив свежих сил и уверенности в себе. Диана перешла с Рю-де-Монблан на мост и некоторое время стояла там, любуясь восхитительным видом на озеро и горы. Пригревало солнце, посылая типичный для ранней осени мягкий, золотистый свет; голубая вода напоминала сапфир идеального качества, по ее поверхности иногда пробегали крохотные чешуйки серебра, похожие на неожиданные, мгновенные яркие отражения лучей света в зеркале; две прогулочные лодки с живописными «латинскими» парусами напоминали крупных морских птиц, медленно скользящих по водной глади, вскинув кверху одно крыло. От всей сцены веяло невероятным очарованием, во всем пульсировал ритм чистой радости, вызывая у Дианы искреннюю благодарность за то, что она просто жива и способна ощущать такую красоту.

«Если бы я действительно утонула, было бы очень жаль, – пришла в голову непрошеная мысль. – Не потому, что моя смерть причинила бы много страдания, ведь обо мне некому горевать, но было бы жаль меня, ведь я лежала бы, ничего не чувствуя, ничего не видя, под слоем земли, вместо того чтобы находиться здесь и радоваться солнечному свету. Меня даже не смогли бы похоронить, если бы не нашли мое тело. Но если бы нашли, то устроили бы похороны по высшему разряду, и мама водрузила бы на гроб венок, как всегда это делает. В противном случае мой труп трепало бы море и грызли рыбы. Куда приятнее стоять на Пон-дю-Монблан и смотреть на снежную гряду Альп! Когда люди совершают самоубийство, бедняги не думают о последствиях. Они не понимают, что обычный солнечный день способен дать больше радости, чем деньги, еда, дом или друзья. Если постараться, можно прожить, имея очень мало. – Тут она улыбнулась. – Хотя мне как раз не нужно стараться. Тысяча в год для одинокой женщины с бесплатным уютным жильем и пансионом в придачу не способствуют разлучению души и тела. Правда, работа может оказаться сложной и утомительной. Интересно, в чем она будет заключаться?»

Диана вновь по привычке начала задавать в уме множество вопросов. Правда, каких-то претензий к внешности, манерам или словам доктора Димитриуса у нее не возникало. Вопросы у нее всегда вызывала глупость, а не ум. Димитриус и рассуждал, и выглядел интеллигентно. Он не выдавал себя за мага, провидца или пророка. К тому же Диана была уверена: мать Димитриуса не будет ограничиваться только домашними делами, трудно вообразить, чтобы ее волновали рецепт джема или выкройка для блузки. Такие вещи служили типичной темой разговоров в кругу замужних леди и матрон английских пригородов, чьи беседы напоминали чуть теплый кисель из ничего не значащих слов. Диана не сомневалась, что найдет в доме Димитриуса много стимулов для своего ума. Однако в какой области науки и для решения каких химических проблем потребуются ее услуги – об этом Диана при всей ее способности задавать вопросы не могла составить ни малейшего представления.

Она не спеша вернулась в отель, разглядывая по пути витрины магазинов: резных деревянных медвежат с подушечками для булавок в лапах, подносы с авторучками и подставки с курительными трубками, целое море часов со звоном и без, сувениры в виде засушенных эдельвейсов в рамке под стеклом с нежными надписями, подходящие для влюбленных в период разлуки. Диана с улыбкой остановилась перед одной из витрин.

«Какая все это чепуха! – сказала она про себя. – Я когда-то хранила увядшие лепестки любого маленького цветка, какой находила у него в петлице, держа их в конвертах с его инициалами и датой. Какой я была дурой! Такой же идиоткой, как Жюльетта Друэ, души не чаявшая в своем “малыше” Викторе Гюго. Если бы глупышки, посылающие своим возлюбленным эдельвейсы из Швейцарии, могли видеть, как те поступают с их подарком! Это бы сразу их отрезвило. Взять хотя бы профессора, подсчитавшего, сколько он должен мяснику, на обратной стороне пламенного письма Шарлотты Бронте. Девять из десяти мужчин, скорее всего, заткнут любовным письмом щель под окном или дверью, чтобы не скрипело».

Улыбаясь собственным мыслям, Диана вернулась в отель, пообедала и заплатила по счету за постой.

– Мадам покидает нас? – скороговоркой выпалила по-французски веселая администраторша. – Очень жаль, что вы не остановились у нас дольше. Мадам, я уверена, следует в Монтрё?

Мадам только улыбнулась в ответ на вопросы любопытной администраторши.

– Нет, – ответила Диана. – Хотя… может быть, да. Я запланировала долгий отпуск и намерена посетить все самые красивые места Швейцарии.

– Ах, у нас много превосходных мест. Красота! На это потребуется много времени. Вы, возможно, еще к нам вернетесь?

– О да! Здесь очень мило, – не моргнув глазом, соврала Диана. – Мне было у вас очень удобно.

– Мадам очень добра. Мы польщены! Багаж уже отправлен на вокзал? Да? Это хорошо! Оревуар, мадам.

После серии любезных кивков, улыбок и прощальных слов Диана наконец выбралась из отеля и пошла в сторону вокзала – исключительно, чтобы сбить с толку персонал и слуг, стоявших в дверях и смотревших ей вслед. Скрывшись из виду, она сразу же свернула в переулок, который приметила еще утром, и вскоре вышла на аллею под сенью деревьев, ведущую к маленькой лестнице на краю озера, доступ к которому для незнакомцев и посторонних преграждала железная калитка. Ключ от калитки лежал в кармане Дианы. Она без труда открыла замок и снова заперла дверцу за собой. Снова оказавшись на территории шато Фрагонар, Диана всей грудью вздохнула от облегчения и удовольствия.

– Вот и все! – вполголоса произнесла она. – Я отрезала старый мир. Добро пожаловать в новый! Я готова к чему угодно – хоть к жизни, хоть к смерти, но только не к прежней суете и унылому, однообразному существованию. Здесь все будет по-другому. Любви я, конечно, не увижу, но я начинаю думать, что счастье в жизни не сводится к одной любви. Как говорил Фома Кемпийский, «ничего нет слаще любви, ничего приятнее, ничего полнее, ничего нет лучше ее ни на земле, ни на небе». Правда, он имел в виду любовь к Богу, а не к человеку.

Диана посерьезнела и погрузилась в размышления, но не настолько, чтобы не замечать красоту сада, по которому шла: ухоженные лужайки, цветочные клумбы, увитые розами открытые беседки и тенистые тропинки, петляющие меж кустов и деревьев, сверкающую в промежутках меж ними, как серебро, голубую гладь озера. Свернув на одну из тропинок, Диана увидела фасад шато Фрагонар с фонтанами по бокам и была очарована классической чистотой архитектурного решения, явно скопированного с какого-то древнего афинского дворца.

– Вряд ли я увижу что-либо более красивое, – тихо произнесла Диана. – Какое счастье здесь жить! Кто бы мог подумать. Как будто сон о сказочной стране стал явью.

«Если посчитать, – подумала она, – то с того дня, когда я „утонула“ в Девоншире, миновала всего неделя. Прошло так мало времени. Мама наверняка еще не успела заказать траурные одежды. А папа? Интересно, как он „держится“ в период скорби? Сдается мне, что они оба чудесно „справляются“. Всего неделя, а утлый челн моей жизни, так долго стоявший на гнилой привязи у заросшего сорняками берега, оторвался и приплыл сам по себе в истинно райский край новых впечатлений. Не слишком ли я полагаюсь на удачный исход? Что, если возникнет какое-нибудь непреодолимое препятствие, что-то или кто-то все испортит? Как знать? Но нет, не думаю. В любом случае я подписала договор, все решено, я предала себя в руки судьбы, которую сама и выбрала. Лучше надеяться на лучшее, чем думать о худшем».

Дверь прихожей оказалась открытой, Диана вошла, никем не окликнутая, словно ее уже признали членом семьи. Она увидела горничную, занятую расстановкой ваз с цветами, и спросила ее, как пройти в свои комнаты. Девушка провела ее по широкой лестнице наверх и показала коридор, ведущий к анфиладе прекрасных комнат, где Диана уже побывала утром, сказав:

– Мадам здесь никто не будет мешать. Этот коридор отделен от остальных помещений дома и ведет только в эти апартаменты. Если мадам что-то понадобится, позвоните, и я приду. Меня зовут Роза.

– Спасибо, Роза! – Диана улыбнулась горничной, почувствовав облегчение оттого, что в доме нашлась простая, симпатичная французская девушка. Когда на входе в шато ее встретил немой негр, Диана ненароком подумала, что все люди на службе Димитриуса такие же загадочные и лишены способности говорить, чтобы ничего не выдать. – Я не стану вам досаждать больше самого необходимого. Ой! Что это за звук?

Воздух наполнился непрерывным низким гулом, похожим на звуки органа, словно издалека надвигалась гроза и гремел гром. Роза и бровью не повела.

– А-а-а, это какая-то машина в лаборатории доктора, – сказала она. – Она вообще-то редко шумит. Мы толком не знаем, что это такое. Нас туда не пускают. – Горничная с улыбкой добавила: – Мадам шум недолго будет мешать, он скоро прекратится.

И действительно, громовой гул постепенно затих, оставив после себя странное ощущение пустоты. Диана, очарованная, прислушалась, но тишину больше ничто не нарушало. Роза весело кивнула, довольная тем, что не ошиблась, и вышла, прикрыв за собой дверь.

Оставшись одна, Диана подошла к окну и выглянула наружу. Какой славный ландшафт расстилался перед окнами! Панорама рукоделья Бога под названием Природа. На глаза навернулись слезы – не печали, а радости.

«Надеюсь, что я достаточно выразила свою благодарность, – подумала она. – Ведь у меня есть все основания быть благодарной. Я очень старалась ощущать благодарность за все блага, которые имела дома, но почему-то у меня не получалось. Я не могла вырваться из ежедневной рутины, никакой надежды! Но теперь… теперь мне привалила такая удача, что хочется петь „Хвала Даятелю всех благ“ с бо2льшим пылом, чем любой участник Армии спасения».

Диана прошла в уютную спальню, примыкающую к салону, посмотреть, достаточно ли опрятно и ухоженно выглядит ее платье для выхода к чайному столу. В спальне висело высокое зеркало, и она скрупулезно осмотрела себя. Темно-синее «модельное» платье идеально облегало ее тонкий стан. «Если люди будут смотреть только на мои волосы и тощую фигуру, – подумала она, – они, чего доброго, могут принять меня за молодую. Но я, увы, немолода. – Диана кончиками пальцев потрогала края глаз. – Вот они, эти мерзкие „гусиные лапки“. Они никуда не исчезнут. И эти складки от носа до подбородка, которые в салонах красоты всегда обещают удалить, но не могут, уродливые борозды, оставленные грубым плугом времени и моей собственной привычкой к грустным мыслям, тоже никуда не денутся. Правда, здесь это неважно. Доктору была нужна женщина зрелого возраста, и он ее получил».

Диана ободряюще улыбнулась своему отражению в зеркале – элегантному, но слишком уж худому, «тонкому, как хворостина», как она бы сказала, и, по обыкновению всех женщин, принялась думать о платьях. Она была благодарна Софи, что та заставила ее купить два платья для чаепитий и одно очень изящное вечернее. Ей не терпелось передать номерок багажного отделения Димитриусу, чтобы он без промедления послал за ее чемоданом. Диана осмотрела все комнаты и еще раз поразилась, с каким удобством и комфортом они были обставлены. Ей особенно понравилось одно устройство – небольшой круглый циферблат на стене с разметкой часов сервировки трапез. Серебряная стрелка, очевидно, приводимая в движение внутренним часовым механизмом, как раз указывала на отметку «Чай в пять часов». В этот самый момент циферблат издал мелодичный звон, продолжавшийся всего одну минуту.

– Ну конечно! Пора пить чай! – воскликнула Диана и сверилась с часами на руке. Все верно – пять часов. Какое остроумное изобретение! Если в каждой комнате есть такие часы, не надо звонить в колокольчики и бить в гонг, как делают в большинстве домов. Пора поторопиться.

Диана вприпрыжку, словно девочка, сбежала вниз по широкой лестнице и легко нашла дорогу в столовую, где они завтракали утром. Мадам Димитриус сидела там одна и спокойно, с довольным видом вязала. Заметив Диану, она улыбнулась.

– Вы вернулись, – произнесла пожилая дама. – Я очень рада. Одна женщина, ответившая на объявление моего сына, как и вы, пошла за своими вещами, но сбежала.

– Сбежала?! – удивилась Диана. – Почему?

Мадам рассмеялась.

– Похоже, в последний момент у нее сдали нервы. По-видимому, ее напугали какие-то слова моего сына или его вид. Но он не удивился. Он всегда дает кандидаткам шанс улизнуть.

– Я не в счет, – весело сказала Диана. – Я подписала договор, к тому же ваш сын предоставил мне задаток в счет жалованья. Вряд ли он рассчитывал, что я сбегу, прихватив деньги.

– Вы так думаете? – сказал Димитриус, входя в комнату. – Почему бы и нет, мисс Мэй? И женщины, и мужчины нередко нарушают договоры. В конце концов, что такое договор, как не клочок бумаги? И немало людей сочли бы хитрым поступком побег с деньгами, которые им доверили.

– Вы рассуждаете как циник, – заметила Диана. – Мне кажется, что вы не имеете в виду то, что говорите. Вам ли не знать, что честь стоит на первом месте у любого здравомыслящего мужчины или женщины.

– У здравомыслящего? О да! Тут я с вами согласен. – Димитриус придвинул стул к чайному столу, за которым сидела его мать. – Вот только здравомыслие – очень широкое понятие. Оно покрывает целый мир этики и морали. Если бы правилом было здравомыслие, а не исключения из него, мы жили бы при цивилизации, а не при ее имитации.

Диана посмотрела на собеседника критичнее и внимательнее, чем прежде. Личность Димитриуса, несомненно, была притягательна, некоторые назвали бы его красивым. У него были чудесные глаза, которые сразу же привлекали к себе внимание, – черные, глубокие, излучающие удивительную силу. Димитриус упоминал о своем русском происхождении, но в нем не было ничего от калмыка, скорее он был похож на колоритного еврея или араба. Его движения, в отличие от неуклюжести большинства мужчин, которые в отсутствие военной или какой-нибудь другой тренировки не знали, как распорядиться своими руками и ногами, были полны неуловимой грации. Димитриус заметил, что Диана внимательно его разглядывает, и улыбнулся располагающей, снисходительно-доброй улыбкой.

– Я уже немного озадачил вас, – сказал он. – Да, несомненно. Однако вам предстоит столкнуться с таким количеством сюрпризов, что пока, пожалуй, не следует пытаться соединять кусочки пазла по отдельности, не вытряхнув из коробки весь набор. Неважно, кем я вам кажусь или кто я на самом деле, – наслаждайтесь текущим моментом, простой надежностью обыденности. Ничто так не приводит ум в равновесие, как вид чайного стола. Кстати, вы отправили свой багаж на вокзал, как я просил?

Диана кивнула в знак согласия.

– Вот номерок. Если вы собираетесь послать за моим чемоданом, не могли бы вы сделать это пораньше? Я хотела бы переодеться к ужину.

Димитриус со смехом взял у нее номерок.

– Разумеется! – сказал он. – Даже женщины зрелого возраста стремятся выглядеть как можно лучше. Получив этот бесценный клочок бумаги, я немедленно пошлю человека за вашим багажом.

– У меня всего один чемодан, – робко заметила Диана, – а не дорожный сундук.

Димитриус бросил на нее удивленный взгляд.

– Вы не прихватили с собой модные парижские вещи?

– Я не стала задерживаться в Париже. Приехала сюда без остановки.

– Неблизкий путь, – заметила мадам Димитриус.

– Да, но мне не терпелось приехать побыстрее.

– Торопились в объятия судьбы, – поднимаясь из-за стола, произнес Димитриус. – Ну что ж, пожалуй, это лучше, чем ждать, когда судьба догонит и сама вас схватит. Я отправлю человека за вашим багажом. Его доставят сюда через полчаса. А пока что, если вы покончили с чаепитием, не хотите ли пройти со мной в лабораторию?

Димитриус вышел из столовой. Его мать отложила вязальные спицы и с грустью посмотрела на Диану.

– Надеюсь, мой сын вас не испугал и его слова вас не обидели? Его ум постоянно занят работой, непрерывно тщится разгадать какую-нибудь загадку, поэтому от физической усталости он иногда кажется грубоватым, но у него благородная натура.

Пожилая женщина замолчала, губы ее слегка дрогнули, а добрые голубые глаза увлажнились.

Диана по наитию взяла ее сморщенную руку и поцеловала.

– Прошу вас, не беспокойтесь, – сказала она. – Меня нелегко обидеть и тем более напугать. Ваш сын мне очень нравится, мне кажется, что мы прекрасно поладим. Нет, правда! Я сгораю от нетерпения, чтобы начать совместную работу. Можете быть уверены, я сделаю все, что в моих силах. А сейчас мне нужно идти в лабораторию.

Она пошла быстрым, нетерпеливым шагом, но в коридоре неожиданно столкнулась с немым чернокожим слугой, тем самым, кто первым встретил ее в шато. Негр сделал знак следовать за ним. Они подошли по длинному, извилистому, темному коридору к огромной двери, сделанной из какого-то металла, переливающегося, словно холодный огонь, всеми цветами радуги. Дверь была настолько массивна, широка и высока, закрыта настолько тяжелыми засовами и запорами странного вида, что вполне могла оказаться той, что пришла на ум Данте, когда он писал: «Оставь надежду всяк сюда входящий». Сердце Дианы застучало сильнее, но она совладала с нервами и вопросительно посмотрела на спутника. На черном лице не было даже намека на подсказку. Негр попросту положил руку на центральную панель двери и слегка нажал.

– Входите! – послышался голос Димитриуса. – Не робейте!

В этот момент вся дверь поднялась, выйдя из углубления в полу, словно решетка на мосту средневекового замка, но только бесшумно. За ней открылся огромный зал круглой формы под куполом из стекла или какого-то материала еще прозрачнее стекла. Послеобеденное солнце светило сквозь купол с почти нестерпимой яркостью. Прямо под ним в центре круглого зала стоял механизм удивительного вида – большое колесо, быстро, непрерывно вращающееся вокруг своей оси, разбрасывая по краям миллионы искр огня и света.

– Входите! – повторил Димитриус. – Почему вы остановились?

Диана быстро оглянулась. Массивная металлическая дверь у нее за спиной уже опустилась. Негр-слуга пропал. Она осталась наедине с Димитриусом и большим колесом. У Дианы вдруг закружилась голова, и она слепо вытянула руки вперед в поисках опоры. Димитриус немедленно твердо, но мягко удержал их.

– Не падайте! Вот так.

Диана собралась с силами, стараясь смотреть вверх.

– На сферическое движение очень трудно смотреть, сопротивляясь желанию подняться вместе с ним к танцующим звездам, – сказал Димитриус. – Ну как, уже лучше?

– Да, действительно, лучше. Простите меня, мне так стыдно. Какой глупый приступ слабости. Просто я никогда не видела такое… такое…

– Я уверен, что не видели. – Димитриус отпустил руки Дианы, но остался рядом. – Я бы рад остановить колесо, чтобы дать вам облегчение, но я не в состоянии это сделать.

– Не в состоянии?

– Да. Пока не зайдет солнце. После заката колесо постепенно остановится само собой. Оно всего лишь неуклюжая демонстрация человеком одной из божественных тайн мироздания – силы света, создающей движение, а из движения – саму жизнь. Моисей прикоснулся в книге «Бытие» к главной истине, когда сказал: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною… И сказал Бог: да будет свет. И стал свет». Из этого света, сияния Божьего присутствия и разума, возникло движение, рассеявшее тьму. Движение, однажды начавшись, сформировало все, что прежде было безвидно, и наполнило все, что прежде было пусто. Свет – это дыхание Божье, пульс Божьего бытия, активное проявление личности вечного Бога. Этот свет проникает в душу каждого существа и создает тело каждого живого организма, а посему свет – это жизнь.