Диана завороженно слушала тихий, выразительный голос.

– Свет – это жизнь, – медленно повторил Димитриус. – Свет и его двойная мера – огонь. Розенкрейцеры лучше всех других сект в мире понимали божественную суть вещей. Тьма – это хаос, а не смерть, потому что смерти не существует, есть только замешательство, недоумение и слепые попытки инстинктивно нащупать невидимое. В наше время наука открыла первые чудеса света, они существовали всегда, но мы о них не знали, мы любили тьму, а не свет. Я говорю «первые чудеса», потому что при всем прогрессе науки мы лишь отдаленно начали осознавать первые вибрации живого присутствия Творца. Свет, то есть «Бог, ходящий в раю», – это цвет, звук, тепло, движение – вся Божья сила в своем вечном сиянии и яркости. Это – жизнь. И мы живем в этой жизни, могли бы жить и возобновлять нашу собственную жизнь – да! – и сохранять молодость, невзирая на возраст. Если бы нам только достало мужества. Мужества и воли к познанию.

Сверкающие черные глаза с испытующей твердостью остановились на Диане. У нее часто-часто застучало сердце, потому что этот взгляд как будто давал понять: мужество и воля к познанию потребуются именно от нее. Но Диана не стала ничего говорить. Димитриус неожиданно резким движением обеими руками нажал стальной рычаг, смахивающий на рукоять семафора. Ровный пол под вращающимся колесом вдруг разверзся, открыв взору круглый бассейн, наполненный темной, как чернила, водой, достигавший, по-видимому, большой глубины. От неожиданности Диана отпрянула назад. Димитриус улыбнулся.

– А если бы я предложил вам прыгнуть в воду? – спросил он.

Диана задумалась всего на пару секунд.

– Ну, я сначала предпочла бы снять платье. Оно совсем новое.

Димитриус рассмеялся.

– А потом?

– Потом? Потом я бы прыгнула. Я умею плавать.

– И вы не испугались бы?

Она смело посмотрела ему в глаза.

– Нет, не испугалась бы.

– Я верю вам на слово. Вы храбрая женщина. Хотя, как вы сами говорили, вам нечего терять – вы и так уже все потеряли. Кстати, что вы имели в виду, говоря, что все потеряли?

– То, что сказала. Отца, мать, дом, любимого, молодость, красоту и надежду. Разве этого мало?

Говоря, Диана машинально смотрела на колесо, сверкавшее тысячами оттенков цвета, отражавшимися на черном зеркале воды. Солнце клонилось к закату, свет, падавший через купол, становился мягче и с каждой минутой умереннее. Диана с интересом заметила, что вращение колеса слегка замедлилось и больше не вызывало прежнего головокружения.

– Да, немало, – воскликнул Димитриус. – Но такие утраты встречаются часто. Большинство в течение жизни теряют отца, мать, дом и даже любимых. Однако в том, что мы теряем молодость, красоту и надежду, мы сами виноваты. Нам следовало бы это знать.

Диана удивленно посмотрела на собеседника.

– Как мы можем знать? – спросила она. – Старение невозможно остановить, с годами наши прекрасные лица покрываются морщинами и пятнами, не говоря уже о мучениях и боли, вызванных общим распадом клеток организма. Мы не в состоянии не повиноваться законам природы.

– Мы как раз им не повинуемся. И при этом сами создаем себе множество проблем. Мы не только не повинуемся законам природы в физическом смысле, переедая, перепивая и безмерно размножаясь, но не следуем им в духовном плане. Мы забываем, причем сознательно, что тело – это всего лишь внешнее проявление духовной сущности, но не сама духовная сущность. Мы морим голодом свет и кормим тень, а потом глупо удивляемся, почему свет все больше пропадает, а тень сгущается, превращаясь во тьму.

Димитриус еще раз нажал стальной рычаг, и загадочный бассейн снова бесшумно скрылся под непроницаемым полом.

– Прежде чем мы покинем лабораторию, я хочу показать вам еще одну вещь.

Димитриус достал из кармана ключ и отпер маленькую дверь размером не больше дверцы детского домика для кукол.

– Идите сюда.

Диана подошла и наклонилась, чтобы заглянуть в небольшое отверстие. Внутри она увидела тонкую, толщиной с соломинку, трубочку, из которой в пустой хрустальный кубок медленно капала сверкающая жидкость. Жидкость пылала ярким, как огонь, цветом, словно в ней сконцентрировался солнечный свет. Диана молча вопросительно посмотрела на Димитриуса. Тот ничего не сказал, и ей пришлось задать вопрос вслух:

– Что это?

Он повернулся к ней с выражением восторга, преобразившим его лицо.

– Это – жизнь, а может быть, смерть. Результат моего великого эксперимента, который вам предстоит испробовать на себе. Ага, теперь вы удивлены! Ваши глаза даже помолодели от недоумения. Но я до сих пор не вижу в них страха. И это хорошо! Подумайте, и вы поймете. Весь этот механизм, а он намного сложнее, чем вы себе представляете, этот хрустальный купол у нас над головой, вращающееся колесо, управляемое только светом, глубокая вода, через которую сжатый, вибрирующий свет проходит со скоростью электричества, миллионы кружащихся атомов огня, все они предназначены лишь для того, чтобы получить эти крохотные капельки, в несколько раз меньшие капель росы. Они вырабатываются так медленно, что на получение достаточного количества нестойкого и противоречивого материала для моей великой цели ушло целых десять лет. Десять лет! А итог все еще не ясен. Все мои идеи и усилия могут пойти прахом. Я мог выбрать ошибочный путь. Пламенный меч[16] способен ударить в любом направлении, и я все еще могу потерпеть неудачу.

Лицо Димитриуса омрачилось, надежда и яркая радость покинули его, отчего оно сделалось серым и осунувшимся, почти старым. Диана в знак утешения ласково тронула его за плечо.

– Отчего же сразу неудачу? – мягко спросила она. – Вам понятна цель поиска и суть проблемы, которую вы хотите решить. Я уверена, что вы учли все моменты, чтобы выбрать правильное направление. И если вам теперь нужна человеческая жизнь, чтобы рискнуть ею ради победного завершения своего дела, то я в вашем распоряжении. Я уже не раз говорила вам – я не боюсь!

Димитриус взял лежащую на его плече руку Дианы и с торжественной серьезностью поцеловал ее.

– Благодарю вас! Я чувствую, что вы совершенно не кривите душой. Честность всегда порождает мужество. Вы должны понимать: моя мать никогда не бывала в моей мастерской, она бы испугалась. Купол построил для меня один французский архитектор – якобы для занятий астрономией. Механизм я по частям выписывал с разных концов света и собирал его сам с помощью одного Вашо, моего чернокожего немого слуги. Это позволило сохранить мой секрет в тайне.

– Я вас не выдам, – пообещала Диана.

Димитриус улыбнулся.

– Я знаю.

Он тщательно, как скряга, запер крохотную дверцу, скрывавшую тайну огненно-золотистой жидкости, медленно, как бы нехотя капавшей в хрустальный сосуд. Солнце опустилось за горизонт, на прозрачный купол начали наползать вечерние тени. С каждой минутой по мере затухания света колесо вращалось все медленнее.

– Пора идти, – объявил Димитриус. – На ужин приедут несколько обычных людей. Ваш багаж, должно быть, уже доставлен. Я хочу, чтобы ваша жизнь здесь протекала счастливо и чтобы вы были здоровы – это очень для меня важно. Вы выглядите худой и хрупкой.

– Я худа дальше некуда, – ответила Диана, – но я не хрупкая.

– Может быть, вы правы, но вам понадобятся силы. В ближайшие дни от вас потребуется быть очень сильной.

Они подошли к закрытой двери лаборатории, та снова поднялась, приводимая в движение каким-то скрытым устройством после нажатия ладонью на определенную панель, а когда они покинули лабораторию, вернулась на место. Они шли по коридору, освещенному единственной электрической лампочкой.

– Вас не испугало то, что я вам показал? – спросил Димитриус. – В конце концов, вы женщина и имеете право на «нервы».

– Нервы у меня есть – они хорошо отлажены и находятся под контролем, – спокойно парировала Диана. – Меня разбирает любопытство от увиденного, но я не напугана.

– Это хорошо! – Неожиданная улыбка осветила лицо Димитриуса, придав ему необычайный шарм. – А теперь бегите одеваться к ужину. И пока что не ломайте голову над загадками. Если не можете не думать, делайте это в одиночку наедине с ночными звездами.

Димитриус оставил Диану, она поднялась по лестнице на свою половину. Здесь повсюду царили покой и красота, и она осмотрелась со вздохом облегчения и благодарности. Чья-то заботливая рука расставила тут и там вазы с цветами. Аромат роз, гвоздик и осенних фиалок делал воздух еще слаще. Диана обнаружила свой скромный багаж в спальне и принялась распаковывать и раскладывать вещи.

«Он прав. Мне не нужно слишком много думать, – решила она про себя. – От этого не будет никакой пользы. Колесо, высекающее золотой огонь, загадочный бассейн, в котором человек может утонуть и пропасть без следа, драгоценные капли, запертые в крошечной камере. Что могут означать все эти вещи? Ну вот, я опять думаю, хотя не должна думать. Уж не сумасшедший ли он? Нет, это вряд ли. Ни один сумасшедший не смог бы собрать такой механизм, как это колесо. Я опять думаю! Не надо думать. Не надо».

Диана вскоре распаковала все одежды, встряхнула их и разложила по полкам. После некоторых колебаний она решила надеть к ужину одно из парижских «вольных» или «чайных» платьев, выбранное для нее Софи, – чудесную комбинацию бледно-розовых и лиловых оттенков с перламутровыми блестками на кружевах, напоминающими блики лунного света среди морской пены. Она старательно причесала свои красивые волосы, повыше накрутив их на маленькой голове приятной формы. Закончив приготовления, Диана осмотрела себя в высоком зеркале с меньшим неудовольствием, чем обычно.

«Не так уж плохо, – подумала она, одобрив живописно облегающий худую фигуру наряд из розового и лилового шелка и шифона. – Ты пока еще не совсем отвратительна, Диана. Пока! Но скоро будешь. Не пугайся. Просто подожди немного. Подожди, пока твои щеки не ввалятся между костлявыми скулами, а горло не начнет напоминать свернутую куриную шею. – Она усмехнулась, представив себе свой неприглядный образ в будущем. – Да, милая моя. Тогда никакие розовые шифоны не скроют твоих изъянов. А волосы? О-о-о, твои волосы поседеют и побуреют, и ты будешь их прятать. Так что получай удовольствие, пока можешь. Этот период долго не продлится». Внезапно посреди внутреннего монолога ей вспомнились слова Димитриуса: «В том, что мы теряем молодость, красоту и надежду, мы сами виноваты. Нам следовало бы это знать». Она медленно повторила их два-три раза. «Какое странное высказывание, – подумала она. – Интересно, что он имел в виду? Я уверена, что, если бы это от меня зависело, я бы никогда не потеряла молодость, красоту и надежду. Как ни странно, я, похоже, вернула себе кусочек надежды. Опять я задумалась. Прочь, мысли!»

Диана игриво сделала книксен перед отражением в зеркале и, заметив на циферблате трапез, что стрелка почти подошла к отметке «Ужин», спустилась в гостиную. Там уже находились три или четыре человека, они беседовали с мадам Димитриус. Мадам представила им Диану как «мисс Мэй, нашу английскую знакомую, которая будет гостить у нас всю зиму». Диана молча кивнула – очевидно, такова была ее «легенда». Ее представили баронессе Русильон, красивой француженке примерно пятидесяти пяти или шестидесяти лет, ее супругу барону, крепкому весельчаку с несколько надоедливыми панибратскими манерами, профессору Шове, очень худому, тщедушному старичку с орлиным носом и набрякшими веками, из-под которых время от времени поблескивали, словно булавочные головки, маленькие, острые глазки, и маркизу Луиджи Фарнезе, темноволосому молодому человеку мрачного вида с внимательным взглядом, как у стражника, приставленного сторожить тайное сокровище. Все они вели себя в высшей степени приветливо и задавали Диане обычные для такого случая вежливые вопросы. Хорошо ли она доехала? Не было ли бури на Ла-Манше? Хорошая ли стояла погода? Как она перенесла путешествие морем? И так далее. На все вопросы она отвечала своим милым, мелодичным голосом, который всегда нравился всем, кто его слышал.

– Из Англии, значит, приехали? – спросил профессор Шове, моргая из-под ресниц. – Ах, какое странное место.

Диана улыбнулась, но ничего не сказала.

– Странное место, – с нажимом повторил профессор. – Место резких контрастов без промежуточных тонов. Глупость и благоразумие, нравственная трусость и физическая доблесть, мелочность и щедрость – эти пары противоположностей толкаются повсюду в английском обществе, и все-таки – несмотря на эти недостатки – ваша страна очень привлекательна.

– Я рада, что она вам нравится, – бодро ответила Диана. – Мне кажется, такие же изъяны можно обнаружить в любой стране и у любого народа. Мы, англичане, не худшие в мире.

– Далеко не худшие, – согласился профессор, вежливо наклонив голову. – Вы даже можете претендовать на звание лучших, если бы не Франция, Италия и Россия.

Баронесса Русильон улыбнулась.

– Ловкий ход, профессор, – сказала она. – Вы объяли вашим комплиментом все представленные здесь национальности, чтобы избежать ненужных споров.

– Мадам, я никогда не спорю с дамами. Во-первых, это дурной тон. Во-вторых, потому что это ничего не дает.

Все засмеялись с мягкой снисходительностью людей, помнящих старую пословицу наизусть. В этот момент в гостиную вошел и поздоровался с гостями доктор Димитриус. Стараясь делать вид, будто она увлечена беседой, Диана все же не могла не следить за каждым движением и словом хозяина поместья. Немногие мужчины хорошо выглядят в вечернем костюме, Димитриус был одним из них. Его поведение и манеры отличались особой изысканностью; в любой компании известных людей он, несомненно, был бы одной из самых привлекательных и замечательных персон. Димитриус перехватил внимательный взгляд Дианы и ободряюще улыбнулся ей. Она в ответ густо покраснела и устыдилась того, что так пристально его разглядывала. Хозяин пригласил баронессу Русильон пройти в столовую, барон последовал за ними под руку с мадам Димитриус, и Диане на выбор остались два спутника. Она посмотрела сначала на одного, потом на другого. Исход решил профессор Шове.

– Маркиз, предлагаю вам пройти с мисс Мэй, – обратился он к смуглому итальянцу. – Я никогда не хожу на ужин с женщиной. Мне привычнее делать это в одиночку.

– Как вы любезны и независимы! – весело воскликнула Диана и взяла маркиза за немедленно подставленный локоть. – Вы любите оригинальничать? Или просто таким образом привлекаете внимание к себе?

Профессор максимально, насколько позволяли набрякшие веки, раскрыл глаза. Эта англичанка осмелилась его критиковать! Она, что называется, «подрезала» его. Он кашлянул, нахмурился и попытался принять достойный вид, но не сумел и был вынужден идти или, вернее, покорно тащиться, шаркая ногами, в столовую за длинным шлейфом Дианы из розового и лилового шифона. Когда все уселись за стол, он посмотрел на нее с непривычным для себя любопытством, сообразив, что перед ним не совсем обычная женщина. Профессор принялся ломать голову, кто она такая и откуда явилась. Сказала, что из Англии, но до сих пор беседа шла только по-французски, а Диана говорила на этом языке без малейших признаков британского акцента. Она сидела напротив, и у профессора была возможность незаметно ее рассмотреть. Диана оживленно беседовала с маркизом Фарнезе, ее голос завораживал своими модуляциями. Прислушавшись, профессор понял, что они говорили по-итальянски. Этот факт его несколько озадачил и смутил – сам он итальянским не владел. Все его теории насчет английских женщин были опрокинуты. «Ни одна англичанка, – мысленно констатировал он, – ни одна из тех, кого я прежде встречал, не говорила по-французски так же хорошо, как говорят во Франции, а по-итальянски – не хуже, чем в Тоскане». Он наблюдал за соседкой почти с ревнивым интересом. Она была не молода, но и не стара.

«На нее или в хорошем, или в дурном плане повлиял какой-то мужчина, – сердито решил профессор. – Ни одна нормальная женщина не ведет себя с таким апломбом и выдержкой».

Диана между тем получала от ужина огромное удовольствие. Она «прощупывала» своего соседа по столу, молодого Фарнезе, который, в свою очередь, проявлял огромный интерес к научным исследованиям и особенно к загадочным занятиям Федора Димитриуса. Обрадованный найти в лице Дианы собеседницу, способную бегло говорить на его родном языке, он, что называется, пустился во все тяжкие.

– Полагаю, вы знакомы с доктором Димитриусом не первый день? – спросил он.

Диана думала всего секунду:

– О да.

– Удивительный человек, – продолжал Фарнезе. – Чудесный. Я сам наблюдал, как он излечивал пациентов, которых все другие врачи признавали безнадежными. Просил его взять меня в ученики, но он не согласился. Доктор занят разгадкой какой-то тайны и ни с кем не хочет делиться своими открытиями.

– Неужели? – Диана удивленно приподняла брови. – Я бы и не подумала.

– Да, – сказал Фарнезе с довольно мрачной улыбкой. – Разумеется, в глазах лиц вашего пола он не предстает в таком свете. Ему нет дела до женщин. Даже его собственная мать не знает, что именно он изучает и над чем работает. Он никому не доверяет. Но так как вы его знакомая, вы должны об этом хорошо знать.

– О да. Разумеется, – рассеянно пробормотала Диана. – Но умный человек не обязан рассказывать о своей работе друзьям, а тем более широкой публике. Ему приходится делать свое дело практически в одиночестве.

– Согласен. Поэтому я и не могу понять, почему Димитриус подал объявление о поисках ассистентки.

– Вот как? Он подал объявление?

– Да. Несколько месяцев назад он опубликовал эксцентричное объявление во множестве газет о том, что ищет женщину на роль ассистентки или секретарши – точно не помню. Это для него новая идея, и осмелюсь заметить, идея ошибочная, потому что, если он не доверяет ученику-мужчине, то как можно доверять женщине в летах?

– Ваше превосходительство, вы сейчас как раз разговариваете с женщиной, – спокойно заметила Диана. – Однако ничего страшного. Продолжайте. Можете не извиняться.

Оливковая кожа Фарнезе потемнела.

– Нет, я обязан, – смущенно пробормотал он. – Тысяча извинений!

– Я вас прощаю. Женщины привыкли к шуткам и насмешкам мужчин в их адрес, и если женщина не дура, то такие шутки ее скорее забавляют, чем обижают. Ведь мы знаем, что без нас вам не обойтись. Но то, что доктор Димитриус приглашал на работу пожилую женщину, несомненно, очень странно. Я, признаться, не слышала ничего комичнее.

– Мне кажется, он не имел в виду старуху, – сказал Фарнезе, радуясь, что собеседница легко восприняла его неуклюжее замечание. – Я видел это объявление. В нем говорилось о женщине зрелого возраста.

– Так всегда говорят из вежливости о старухах, вы согласны? Ну и что? Он ее нашел?

– Где там! Пока нет. Возможно, никогда не найдет. Даже если найдется женщина, готовая признать, что она в зрелом возрасте, сам этот факт будет говорить о ее непригодности.

– Ага. – Диана вновь вскинула брови. – А почему?

Маркиз снисходительно улыбнулся.

– Возможно, лучше было бы не объяснять. Но раз уж женщина дожила до зрелого возраста, не имея никаких интересов в жизни, и готова предложить свои неквалифицированные услуги мужчине, все знания о котором она почерпнула из его же объявления, это убедительно доказывает, что женщина эта неумна.

Диана залилась веселым смехом, звучавшим, как райская музыка.

– Ну да! Точно! Теперь я поняла. Вы абсолютно правы. С другой стороны, пожилая женщина, возможно, понадобилась ему только для ведения учета, регистрации размеров или чего-то в этом духе, то есть для обычной рутинной работы. Какая-нибудь старая дева охотно могла бы воспользоваться шансом.

– Вы обсуждаете мое объявление? – внезапно прервал их Димитриус, послав Диане взгляд и улыбку с другого конца стола. – Я его уже отозвал.

– Вот как? – воскликнул маркиз. – Потому что нашли подходящую кандидатуру?

– Подходящую? Ах, нет. Подходящих не нашлось ни одной. Это была глупая затея – надо было самому догадаться. – Черные глаза хозяина дома весело сверкнули. – Видите ли, я позабыл, что ни одна женщина никогда не признает, что она находится в зрелом возрасте. Я также забыл о хорошо известном мужском правиле: женщинам нельзя доверять секреты. Ну ничего, я потратил на публикацию объявления всего несколько сотен франков, так что мне не о чем сожалеть, кроме собственной глупости.

– И много заявок вы получили? – поинтересовался профессор Шове.

Димитриус рассмеялся.

– Всего одну. От бедной одинокой дамы, решившей, что она потеряла все, ради чего стоило жить. Разумеется, она меня не устроила.

– Разумеется, – мудро качая головой, повторил профессор. – Как же иначе.

– Какая она была? – спросила Диана с улыбкой.

– Я такой ни разу не встречал, – с загадочным видом сказал Димитриус. – Она была в зрелом возрасте, устоявшихся взглядов, довольно упрямая. Я еле от нее отделался.

– Поздравляю с успехом, – сказал Фарнезе.

– С успехом? В каком смысле?

– С тем, что вы от нее отделались.

– Ах, вот вы о чем! Мне, однако, показалось что она не хотела уходить.

– Ни одна женщина не уйдет, если обнаружит симпатичного холостяка, с кем ей, может быть, посчастливится остаться, – заметил барон Русильон, выпятив грудь и широко улыбаясь всем сразу. – Бедная одинокая дама, похоже, плохо восприняла ваш отказ от ее услуг.

– Именно так думают большинство мужчин, – ответил Димитриус. – Однако, мой дорогой барон, боюсь, наши представления о противоположном поле слишком узки и примитивны, если не сказать кичливы. Мы воображаем, что все женщины нуждаются в нас или желают нас. Есть немало женщин, предпочитающих, чтобы мы оставили их в покое. Одна из красивейших женщин, которых я встречал, осталась незамужней, потому что, как сама честно призналась, не захотела быть домработницей у мужчины и постоянно скучать в его компании. В этом что-то есть, знаете ли. У каждого мужчины есть своя «колея», по которой он бежит, и бег этот бывает однообразен и утомителен для женщины. Именно поэтому, подавая объявление, я приглашал даму зрелого возраста – так сказать, опустившуюся на землю, кому не покажется слишком скучной моя собственная «колея», но, разумеется, было глупо с моей стороны предполагать, что она в придачу окажется умной и образованной.

– Вам следует жениться, мой дорогой Димитриус. Вам следует жениться, – произнесла баронесса Русильон, сверкнув красивыми глазами и послав доктору ободряющую улыбку.

– Ни за что и никогда, моя дорогая баронесса. Я способен пойти на многое, но только не на столь вопиющую глупость. Если я женюсь, мой труд погибнет. Меня засосет в домашние дела на кухне и в детской, и жизнь моя будет протекать не лучше, чем у обитателей фермы или загона с кроликами. На мой взгляд, брак – это ошибка, хотя нам не следует обсуждать этот вопрос в присутствии такой счастливой супружеской пары, как вы с бароном. Взгляните на нашего выдающегося друга Шове. Он не был женат.

– И слава богу! – под всеобщий смех ответил профессор. – Смейтесь, смейтесь. Я буду смеяться последним. Когда я вижу несчастного мужа, выходящего на прогулку с женой и тремя-четырьмя орущими, скачущими детками, ведущими себя хуже дикарей, не знающими, чего они хотят и куда лучше пойти, я благодарю свою счастливую участь за то, что могу совершать ежедневные прогулки на десять миль в полном одиночестве, впитывая красоту гор и озер и предаваясь мыслям без всяких помех. Подобно Амриилу я чураюсь брака, боясь утраты иллюзий.

– А о женщине вы не думали? – ласково спросила Диана. – Будь вы ее мужем, может быть, она первой утратила бы иллюзии?

Столовая огласилась смехом. Профессор встал с бокалом вина и отвесил Диане торжественный поклон.

– Мадам, я признаю свою вину. Пью за ваше здоровье и за вашу родину, Англию. Отвечая на ваш вопрос, честно признаю, что женщина, имевшая несчастье выйти за меня замуж, наверняка избавила бы себя от этого кошмара через месяц после свадьбы.

Публичное признание вины профессором Шове было встречено новой волной веселья. Профессор, довольный собой и Дианой, в ком признал остроумную собеседницу, сел на свое место.

Мадам Димитриус, в основном озабоченная удобством гостей, со спокойной радостью прислушивалась к разговорам, лишь изредка вставляя одно-два слова, ласково улыбалась Диане, и, когда негр Вашо – единственный, кто прислуживал за столом, – после десерта роздал сигары и сигареты, подала женщинам знак перейти в другую комнату.

– Вы курите? – спросил маркиз Фарнезе, когда Диана поднялась со своего места.

– Нет, что вы!

– Вам не нравится?

– Когда курят женщины – да.

– Похоже, вы старомодная, – кокетливо заметил он.

– Да, и я очень этому рада, – тихо ответила Диана и вышла вслед за мадам Димитриус и баронессой Русильон из столовой. Когда она проходила мимо Димитриуса, открывшего дверь перед дамами, он вполголоса сказал ей несколько слов по-русски. Диана, изучавшая этот язык, поняла. Ученый сказал:

– Превосходно! Вы сохранили и мою, и свою тайну. Благодарю вас от всего сердца.