В тот самый трагический день, когда мистер Полидор Мэй был вынужден снять белую фланель, не успев толком насладиться своим нарядом, а его жена начала всерьез раздумывать о черном цветке мака на капоре, в очаровательно обставленной гостиной чрезвычайно очаровательной квартиры в районе Мейфэр за послеобеденным чаем сидели две дамы. Одна – элегантная невысокая женщина, одетая в пленительное платье для чаепитий. Вторая – худая, порядком уставшая, с бледным лицом и яркими волосами, собранными под не очень красивой фетровой шляпой, и одетая в пресное темно-синее платье из саржи. Легкой, как бабочка, дамой в платье для чаепития была Софи Лэнсинг, известная суфражистка, автор блестящей, остроумной сатиры под названием «Адам и его яблоко», рассмешившей, если верить слухам, даже старшего клирика собора Святого Павла. Уставшей женщиной, похожей на ученую гувернантку, оказавшуюся не у дел, являлась не кто иная, как жертва прискорбного утреннего происшествия, «утопленница» Диана Мэй. Покойная в Девоншире, она тем не менее была вполне жива в Лондоне, и ее подруга Софи Лэнсинг сидела рядом, хлопая в ладоши от смеси восхищения, удивления и радости.

– Ну ты даешь! – воскликнула она. – Как ты умудрилась сбежать? Я никогда так не удивлялась. Или радовалась. Когда курьер доставил твою записку, я глазам не поверила. Ты давно прибыла в город?

– Около полудня, – ответила Диана. – К этому времени я уже как следует утонула. Пообедала в «Сторз».

– Утонула?! Милая моя, ты о чем?

Диана высвободила ладони из энергичной хватки подруги и сняла шляпу. В ее глазах мелькнула искорка веселья.

– Дай мне одну минуту – я все объясню. Но прежде всего позволь сказать, почему я сначала отправила записку, а не приехала сама. Все потому, что я обязана пока что путешествовать инкогнито – словно член королевской семьи. Твоя прислуга не должна знать моего настоящего имени. Для них и для всех, кто меня увидит, меня зовут мисс Грэм, а не мисс Мэй. Мисс Мэй мертва! Как говорит Пегготи в «Дэвиде Копперфилде», она утонула. Сегодня утром.

Диана рассмеялась. Софи Лэнсинг и выглядела, и чувствовала себя совершенно сбитой с толку.

– Ты положительно загадала мне загадку, Диана, – наконец, сказала она. – Разумеется, получив твою записку, я сразу поняла, что у тебя есть какая-то причина оставаться инкогнито. Я сказала служанкам, что у меня остановится подруга, мисс Грэм, и что ты приедешь сегодня после обеда. Так что пока все верно. Но насчет утопления…

– Ты наверняка прочитаешь о происшествии завтра в газетах под разными заголовками: «Несчастный случай на пляже» или «Трагическая кончина одной дамы». И вероятно, получишь письмо с черной каемкой от мамы или папы. А может быть, от обоих.

– Диана! – с жаром воскликнула Софи. – Хватит ходить вокруг да около. Выкладывай все как на духу.

– Рассказывать особенно нечего, – ответила Диана своим мягким, мелодичным голосом, слегка окрашенным нотками грусти. – Вчера вечером я окончательно лишилась всех иллюзий насчет своей жизни. Я узнала, что мои отец и мать на самом деле не испытывают ко мне любви.

– Любви?! – перебила ее Софи. – Святая простота! Они и слова-то такого не знают.

– Возможно. Но если и знают, то меня они совсем не любят. Видишь ли, милая Софи, во всем виновата моя глупая самонадеянность. Я действительно воображала, что приношу пользу и нужна старикам, что они беспокоятся обо мне, но когда услышала, как отец решительным тоном сказал, что я мешаюсь у него под ногами, а мать с ним практически согласилась, я решила освободить их от своего присутствия. Как решила, так и сделала. Окончательно и бесповоротно!

– Окончательно и бесповоротно, – эхом откликнулась Софи. – Моя бедная, милая Диана…

– Нет, я больше не бедная, милая Диана. Диана умерла, ее больше нет. Завтра ты прочитаешь обо мне в разделе с некрологами.

– Но как…

– Как, когда, почему? Сейчас объясню. – Диана тронула шелковые кисточки на поясе изящного шифонового платья с кружевами, надетого ее подругой к чаю. – Сегодня утром, как всегда, я пошла окунуться в море на берегу бухты меньше чем в четверти мили от дома. Я пошла туда, надев все в двух экземплярах…

– В двух экземплярах? – в замешательстве пробормотала Софи.

– Да. Ты туго соображаешь. Каждую вещь в двух экземплярах. Непонятно? Я худая как вешалка, так что мне было нетрудно это сделать. Две комбинации, две сорочки, две нижних юбки, два платья из саржи. С моей тощей фигурой я не ношу корсеты, так что обошлась без них. Две пары панталон, две пары чулок, одну пару обуви, вторую пару я спрятала вместе с фетровой шляпой под купальным халатом, а на голову надела черную соломенную шляпку. На пляже сняла один комплект одежды и вместе с соломенной шляпой и одной парой обуви аккуратно сложила на камне подальше от воды, как сделал бы любой нормальный человек, решивший искупаться. Потом дождалась прилива. Он вскоре начался, как по расписанию, заполнил всю бухту, большие волны накатывали с пеной, с шумом. Выбрав момент, я забросила с вершины скалы как можно дальше в море все, что было бы на мне, если бы я купалась. Я видела, как мои вещи крутятся в бурном потоке. В бурном потоке, Софи! Пусть папа и мама думают, что меня тоже унес бурный поток. Потом, когда вещи практически скрылись под отступившей волной, я надела фетровую шляпу, оделась во второй комплект одежды и быстренько ушла.

– Ушла? Куда ушла?

– Ну уж не на ближайший вокзал железной дороги. Можешь быть уверена. Меня могли там опознать. Я часто хожу пешком и время было еще раннее – начало восьмого, поэтому я перешла через поле и удалилась от побережья на шесть-семь миль. Потом вышла на полустанок лондонской ветки. Мне повезло – поезд как раз подошел, и я села в него. В прошлом месяце я сэкономила на домашних расходах пять фунтов. Собиралась вернуть деньги матери, но, учитывая сложившееся положение, без малейших угрызений совести решила взять эту маленькую сумму себе. Такова моя история, и вот я у тебя!

– И у меня останешься! – радостно подхватила Софи. – Ни одна душа не узнает, кто ты.

– Я задержусь на два-три дня, не больше. Я хочу побыстрее уехать за границу. И боюсь, что придется просить тебя одолжить мне немного денег.

– Я одолжу или отдам даром все, что ты захочешь, – быстро вставила Софи. – Можешь не сомневаться.

– У меня нет никаких сомнений, что ты одна из самых добрых сердцем женщин на свете. И твой богатый дядя-холостяк поступил очень мудро, завещав тебе две тысячи фунтов годового дохода. Я никогда не могла понять, почему ты до сих пор одна.

– Потому что ты сентиментальная дурочка. Будь ты умнее, то поняла бы, что дело как раз в этих двух тысячах. Мужчины, делающие мне предложение, а их не так уж мало, хотят заполучить в первую очередь эти две тысячи и только во вторую очередь меня. Глупости в поэтических сборниках про любовь-морковь, охи-вздохи, страсти-мордасти не в счет. Я дожила до тридцати пяти лет и пока не встретила ни одного мужчину, достойного хотя бы мизерной слезинки. Они все как один сластолюбцы и стяжатели, полигамные, как мартышки. Единственное, к чему их можно приспособить, – заставить работать на благо мира, но даже это порой вызывает сомнения.

– Софи, милая, с каких пор ты стала пессимисткой? Мир прекрасен.

– Да, в смысле природы он прекрасен, но искусственность человеческой жизни вызывает у меня подавленность и отвращение. Давай не будем об этом. Расскажи лучше, почему ты хочешь уехать за границу? Какие у тебя планы?

Диана достала из кармана опрятный кожаный футляр и вынула из него сложенную пополам газетную вырезку.

– Это ты мне ее прислала, – напомнила она.

– Объявление? Поданное мужчиной, которому нужна одинокая женщина с массой свободного времени и без привязанностей? Ох, Диана, неужели ты восприняла это безумное предприятие всерьез?

– А что мне терять? – тихо спросила Диана. – Я достаточно взрослая, чтобы позаботиться о себе. И всем требованиям соответствую. Женщина зрелого возраста, смелая, решительная, неплохо разбираюсь в современной науке. У меня благодаря моим уединенным занятиям хорошее образование, особенно в области языков и литературы. А так как мне не на что рассчитывать в этом мире, я не боюсь риска. Похоже, это предложение устраивает меня по всем статьям. Как бы то ни было, у меня нет другого варианта, кроме того, чтобы лично и без сопровождения явиться к этому доктору Димитриусу в Женеву, а если он окажется проходимцем – что ж! – Женева не худшее место, и я уверена, что смогу найти какую-нибудь работу – преподавателя музыки или компаньонки-домработницы. В любом случае я намерена съездить туда и проверить, и сколько бы денег ты ни дала мне взаймы, дорогая Софи, можешь не сомневаться – я не успокоюсь, пока не верну все до последнего пенни.

Софи обняла и поцеловала подругу.

– Даже если ни фартинга не вернешь, я не обижусь, – со смехом сказала она. – Дорогая Ди, я не из тех подруг, кто измеряет любовь деньгами. На деньги и страсть к их накоплению в наше время приходится больше половины причин лицемерия, жестокости и эгоизма. Но я все равно не уверена, что одобряю твой план.

– Дорогая Софи, почему ты не одобряешь? Просто подумай как следует. Мне уже за сорок, ничего не светит, ни внешности, ни богатства, никаких перспектив в жизни, за исключением разве возможности путешествий и приключений. Я люблю современную науку и, пожалуй, прочитала все важные книги о последних открытиях. И вот находится мужчина, который четко заявляет, что ему нужна именно такая женщина, как я. Если я встречусь с ним, ничего не потеряю. Вполне вероятно, что к моему приезду в Женеву место, как говорят слуги, будет уже «сдано». Тогда я попробую найти что-нибудь другое. В настоящее время мне не к кому прибиться во всем мире и приходится стоять на своих ногах.

– Ты хочешь сказать, что к старикам ты больше никогда не вернешься?

– Как я могу вернуться, если я умерла? – засмеялась Диана. – Нет-нет! Для них было бы жутко снова меня увидеть после того, как я перестала мешаться у них под ногами.

Софи нахмурилась.

– Самодовольные твари! – бросила она.

– Не говори так! – возразила Диана. – Не забывай, что я их страшно разочаровала. Они хотели, чтобы я вышла замуж – конечно, из-за денег, а не по любви, – и когда я растратила молодость на любовь, они, естественно, были недовольны. Они сочли меня дурой, да я и была дурой. Теперь я понимаю, что нет ничего глупее, чем жертвовать годами жизни ради любого мужчины. Мужчина никогда этого не стоит, он этого не понимает и не ценит. Для него все женщины одинаковы – ни одна ни лучше, ни хуже другой. Наша ошибка заключается в том, что мы не относимся к мужчине, как он к нам. Мужчину с младенчества надо сечь розгами, а не баловать. Вот почему он чаще хранит верность любовнице, чем жене. Первую он боится, над второй издевается.

Софи захлопала в ладоши.

– Не в бровь, а в глаз. Ты, наконец, начинаешь со мной соглашаться. Раньше ты верила в рыцарские чувства и чуткость мужчин.

– Мне очень хотелось верить, – с кривой улыбкой перебила ее Диана. – Но я не могу искренне утверждать, что я реально верила.

– И никто не может, если рассматривать жизнь только поверхностно, особенно супружескую жизнь. Мужчина выбирает женщину исключительно в эгоистических целях. Она может быть красива, и тогда он желает завладеть ее красотой, или богата, и тогда он хочет воспользоваться ее деньгами, или со связями, и тогда он стремится за счет нее выдвинуться, или она хорошая хозяйка и умеет готовить, и тогда ему нужно, чтобы она удовлетворяла его аппетит. А что касается детей, то иногда мужчина хочет их иметь, но чаще не хочет. Я помню, какой переполох поднялся в доме одной моей несчастной подруги, родившей двойню. Ее муж был взбешен. Когда ему сообщили об «интересном событии», он разразился потоком ругательств. «Два лишних рта кормить, – сокрушался он. – Боже, за что мне такое наказание?» Если его послушать, можно подумать, что он был совершенно ни при чем. А вот оскорбить чувства жены или наговорить о ней гадостей он не побоялся – что вы! И везде одна и та же история. Несколько месяцев прелестных ухаживаний, затем женитьба, затем нескончаемая череда домашних дел, болезней, рождения детей, а после, когда дети вырастут, – унылый поток дней, полных скуки и покорного однообразия, потеря зубов, которую современная стоматология способна компенсировать только отчасти, и конец активной жизни и удовольствий. Конечно, если только ты не решишь стать «шустрой» мадам с прицелом на всех мужчин сразу, но такие женщины – плохой пример. Брак не стоит тех проблем, которые он приносит. Детей и тех нельзя назвать однозначным благом. Я пока не видела чад, без которых не могла бы обойтись. По правде говоря, – Софи усмехнулась, – холостячка с доходом две тысячи в год не нуждается в мужчине, помогающем ей тратить деньги.

– Что верно, то верно, – с легким вздохом согласилась Диана. – Но у меня нет годового дохода в размере двух тысяч и никакого другого тоже.

– Ничего! – уверенно заявила Софи. – Ты еще получишь все, что хочешь, и даже больше. Да! Что-то мне подсказывает, что тебя ждет огромный успех.

– Софи, в какой области?

– Ой, я не знаю. – Резвая подруга Дианы вскочила с кресла, махнув полупрозрачным подолом платья и воздушными лентами. – Но я это чувствую. Просто волна такая. Как бишь это называют? Эфирные вибрации. Да, точно! Разве ты никогда их не чувствуешь?

Диана тоже поднялась и выпрямилась во весь рост, на ее лице застыло странное выжидающее, вопросительное выражение.

– Да, – не сразу ответила она. – Только что почувствовала.

Софи весело рассмеялась.

– Вот видишь! Это тебе от меня передалось. Тебя ждет прекрасная судьба. Я в этом уверена. Твой бедный ум, почти атрофировавшийся из-за домашних хлопот о мамочке с папочкой, вскоре широко раскроется. Ты будешь дышать, двигаться, действовать! Да, Диана! Подумать только! Золушка отправляется на бал к Принцу.

Опять зазвенел звонкий смех Софи. На этот раз Диана поддержала ее своим смехом.

– Ступай, осмотри свою комнату, – продолжала Софи. – Ведь ты задержишься у меня хотя бы на день-два, не так ли? Я буду сторожить твое присутствие как жемчужину или реликвию в храме. У тебя есть багаж? Ой, совсем забыла! Я дам тебе свою ночнушку. Завтра тебе предстоит купить много одежды и кофр, куда ее сложить. Нельзя же ехать за границу совсем без ничего. Я помогу тебе выбрать. Ди, ты должна стать другой, хватит угождать вкусам мамочки и папочки.

– Разве я собираюсь покорять сердце доктора Димитриуса? – кокетливо спросила Диана. – Можно подумать, что ты как раз к этому клонишь.

– Как знать. – Софи предостерегающе погрозила пальцем. – Доктор Димитриус может оказаться уродиной, а может красавчиком. Красавчик или уродина – большинство мужчин влюбчивы, когда наступает момент. Когда припрет, любовь вспыхивает у них к любому существу женского пола.

– К такой, как я, не вспыхнет, – спокойно ответила Диана. – Димитриус четко дал понять, что ищет женщину зрелого возраста.

– Возможно, это всего лишь уловка, – с загадочным видом сказала Софи. – Если верить легенде, Клеопатре было пятьдесят лет, когда она соблазнила Марка Антония.

– Добрые старые египетские времена, – вздохнула Диана, игриво приподняв брови. – Как бы я хотела в них жить. Парик с длинными черными косами, накладные ресницы – я бы тоже нашла какого-нибудь Марка Антония.

– Верно. Наряд действительно имеет значение, – с серьезным видом согласилась Софи. – Но только если ты знаешь, где его заказать и как носить, а не так, как твоя мамочка, на которой все сидит как на пузыре. Боже, на кого она похожа!

– Бедная мама. Я пыталась шить для нее платья, которые хорошо бы на ней сидели, – сокрушенно пробормотала Диана. – Ничего не помогало.

– Конечно! Они попросту не могут хорошо на ней сидеть. А теперь посмотри на миссис Росс-Персиваль, эту старую-престарую хрычовку. С каким ужасом ее дочери следят за тем, чтобы парик с кудряшками, как у молодухи, не съехал у нее с головы! Она одевается так стильно, что твой отец, которого легко провести, даже назвал ее как-то раз самой красивой женщиной Лондона. А все дело в платье, большой шляпе, косметике и вуали.

Диана прыснула со смеху.

– Папа очень впечатлительный человек, – миролюбиво сказала она. – Его шуры-муры меня иногда по-настоящему забавляли. Иногда это была миссис Росс-Персиваль, а иногда он вдруг вел себя, как юнец, и пел дифирамбы семнадцатилетней девушке. Мне кажется, что, если он утратит веру в свою способность покорить любое сердце, то немедленно отдаст Богу душу. Теперь, когда его дочь утонула, ему будет гораздо легче вести себя подобным образом. Я мешалась у него под ногами.

– Старый дуралей! Пусть даже близко не подходит ко мне! Иначе я кое-что объясню ему насчет его персоны – ему не понравится.

– Ох, он и ухом не поведет, – заверила подругу Диана. – Во-первых, он и слушать тебя не станет, а если выслушает, то ухмыльнется на свой странный манер и скажет, что ты «слишком нервная». Это его любимое выражение. На папу невозможно произвести впечатление, если он только сам не впечатлится. Он абсолютно лишен каких-либо эмоций – я имею в виду настоящие чувства – и подчиняется только «импульсам», будь то гнев или радость, как животное, но даже их он не пытается контролировать.

К концу разговора подруги уже стояли в очаровательной маленькой спальне, полностью оформленной в белых и розовых тонах.

– Это моя гостевая комната, – объяснила Софи. – Можешь занимать ее столько, сколько захочешь. Я дам тебе одно из моих парижских платьев для чаепитий, чтобы было что надеть к ужину. Оно красивое, ты будешь в нем прелестно выглядеть.

Диана улыбнулась.

– Я? Софи, чудес не бывает.

Однако Софи почти не ошиблась. Вечером Диана появилась в эффектно струящемся платье, в котором искусно соединялись разные оттенки от неаполитанских фиалок до светло-бирюзового. Ее прекрасные яркие волосы были артистично уложены кольцами на красивой головке. Диана сильно отличалась от той усталой, изможденной, угловатой женщины в темно-синем саржевом платье грубого покроя, что всего несколько часов назад походила на оставшуюся не у дел гувернантку. И если ее нельзя было назвать молодой и красивой, то названия привлекательной она точно заслуживала. Софи Лэнсинг была в восторге.

– Дорогая моя, тебе обязательно надо купить новую одежду! – с энтузиазмом воскликнула она. – И помяни мое слово – ты вряд ли покажешься доктору Димитриусу женщиной зрелых лет.