Утро принесло с собой зной и едва переносимый слепящий свет солнца. Мистер Джеймс Полидор Мэй отреагировал на теплую погоду, явившись к завтраку в белом фланелевом костюме. А почему бы и нет? Вчерашняя партия в теннис и резвая партнерша семнадцати лет вдохнули в его организм спортивный, молодецкий дух. Шагая пружинящей походкой, мистер Мэй думал, что против выбора им белого костюма нет и не может быть никаких возражений. Но разве он не говорил дочери не далее как вчера, что белое носят только молодые люди? Да, говорил, но его дочь слишком стара для этого, в то время как он… Если верить последним научным открытиям, возраст мужчины определялся состоянием его артерий. В плане артерий он, Джеймс Полидор Мэй, был совсем еще мальчишкой. Конечно, фигура несколько «поплыла» и утратила былую стройность, но частая игра в гольф и общие «освежающие процедуры» вскоре поправят этот изъян, и тогда, возможно, даже резвая молоденькая штучка не станет чураться его знаков внимания. Весело насвистывая «Поверь мне, если все эти милые юные чары», он удовлетворенно окинул взглядом накрытый для завтрака стол. Этим утром он первым выдвинулся на позиции, его лучшая половина не успела добраться до жареного бекона раньше его и выбрать, по своему обыкновению, все лакомые кусочки. Он сел напротив лакомства и наложил себе щедрую порцию. Заметив непривычное отсутствие руки, всегда ненавязчиво ставящей перед ним чашку чая, он позвал горничную.

– Где мисс Диана? Еще не встала?

– Встала, сэр. Она поднялась очень рано. В шесть, кажется. И пошла к бухте искупаться. Так она сказала кухарке.

– И до сих пор не вернулась?

– Нет, сэр.

Мистер Мэй вытащил часы и взглянул на циферблат. Полдесятого. В этот момент появилась жена.

– Ага, проснулась наконец! – сказал мистер Мэй. – Сегодня наливать мне чай будешь ты, и смотри, не наполняй чашку до краев. Диана еще не вернулась с купания.

Миссис Мэй не до конца проснулась и, как обычно, не обратила особого внимания на слова мужа. Она начала перебирать доставленные почтальоном письма, что заставило мистера Мэя резко постучать ручкой вилки по столу.

– Чай! – повторил он. – Ты что, не слышала? Я хочу чаю!

Миссис Мэй, поднимая чайник, выкатила на мужа белесые глаза.

– У меня нормальный слух, – ответила она с достоинством. – И веди себя, пожалуйста, прилично. Я тебе не Диана, чтобы надо мной издеваться.

– Это я издеваюсь над Дианой? Я?! – Мистер Мэй презрительно хрюкнул. – Ну, ты даешь. Диана отродясь не видела издевательств. Вся ее жизнь – путь, устланный розами. Розами, я тебе говорю! Никаких забот, никаких волнений, никаких финансовых затруднений, всегда вдоволь еды, уютный дом. Чего ей еще желать? Издеваюсь я, видите ли! Если бы она вышла замуж за этого треклятого офицеришку, которого прождала семь лет, тогда бы узнала, что такое настоящие издевательства. Да! И я берусь утверждать, что это пошло бы ей на пользу. В любом случае было бы лучше, чем сидеть в девках.

Миссис Мэй протянула мужу через стол чашку чая.

– Где она пропадает? – плаксивым тоном спросила она. – Я не припомню, чтобы она так сильно опаздывала.

– Ушла еще в шесть, – произнес мистер Мэй с набитым беконом ртом. – Ее кухарка видела.

Миссис Мэй позвонила в маленький колокольчик. На зов явилась горничная.

– Мисс Диана еще не пришла?

– Нет, мэм.

Миссис Мэй в растерянности потерла нос.

– Пришлите сюда Грейс.

– Да, мэм.

Через минуту пришла Грейс Лори.

– Грейс, вы видели, как утром уходила мисс Диана?

– Нет, мэм. Вчера вечером я встретилась с ней на лестнице, она сказала, что у нее болит голова и она ляжет спать пораньше. С тех пор я ее не видела.

– Боже мой, Маргарет, зачем устраивать переполох! – воскликнул мистер Мэй. – Можно подумать, что кто-то похитил ее и увез на аэроплане. Она достаточно взрослая, чтобы позаботиться о себе. Видать, пошла погулять после купания и забыла о времени.

– Это не похоже на мисс Диану, сэр, – осмелилась возразить Грейс. – Она никогда ни о чем не забывает.

– Еще одну чашку чая, Маргарет, и поживее! – бросил мистер Мэй.

Миссис Мэй со вздохом наполнила чайник кипятком, после чего, понизив голос, обратилась к Грейс:

– Спросите у кухарки, что в точности сказала мисс Диана.

Грейс вышла, но быстро вернулась.

– Мисс Диана спустилась примерно в шесть утра, – доложила она. – Кроме Дженни, кухарки, никто еще не успел встать. Дженни мыла порог и отодвинула ведро, чтобы мисс Диана могла пройти. Мисс Диана была одета в темно-синее платье из саржи и плоскую черную соломенную шляпку. У нее через руку, как заметила Дженни, были перекинуты купальные принадлежности. Мисс Диана была очень весела и сказала: «Доброе утро, Дженни! Я иду окунуться в море, пока солнце не начало припекать». И ушла.

– И ушла. Аминь! – повторил мистер Мэй, с хрустом вгрызаясь в кусок тоста. – А как ушла, так и вернется, и будет удивлена, из-за чего весь сыр-бор. Как будто женщина в ее возрасте не может пойти искупаться без того, чтобы ее не начали расспрашивать, как двухлетнего ребенка, где она была. Ты завтракать будешь, Маргарет? Или решила сначала письма прочитать?

Супруга не ответила. Она следила за варкой яйца в маленьком, специально сконструированном для этой цели сосуде, который Диана ради удобства держала на столе для завтрака. Миссис Мэй раздражало, что Дианы нет рядом, чтобы проследить за процессом. Диана всегда знала, когда яйцо достигало нужной кондиции. Грейс стояла, ожидая указаний. Миссис Мэй, лениво подняв рыбьи глаза, заметила ее.

– Можете идти, Грейс.

– Да, мэм. Мне сбегать на берег и посмотреть, не идет ли мисс Диана назад?

– Да. И скажите ей, пусть поспешит. Я хочу, чтобы она сделала для меня кое-какие покупки в поселке.

Грейс вышла, прикрыв за собой дверь. Часы на каминной полке издали резкий звон.

– Сколько сейчас времени? – спросила миссис Мэй.

– Десять, – ответил мистер Мэй, разворачивая ежедневную газету.

– Боже! Для Дианы очень необычно отсутствовать с шести до десяти утра. – Миссис Мэй осторожно приподняла яйцо ложкой из кипятка, словно оно было для нее самым драгоценным предметом, горестно прикидывая, сварилось ли оно, как надо. – Это так на нее не похоже.

– Ну, она ни с кем не сбежала – в этом можешь не сомневаться, – насмешливо сказал мистер Мэй. – Никуда она не денется. На твое «милое чадо» не позарится ни один мужчина.

Миссис Мэй пропустила мимо ушей тон и слова мужа. Она посмотрела на него поверх крышки серебряного чайника и позволила себе улыбнуться слабой, упитанной, сытой улыбкой.

– Этот фланелевый костюм тебе тесноват, тебе не кажется? – спросила она.

Мистер Мэй порозовел от возмущения.

– Тесноват? Разумеется, нет! Разве он выглядит узким?

– Да, самую малость, хотя белое, конечно, всегда полнит.

– Полнит! Тебе ли рассуждать о полноте? Да я по сравнению с тобой плоский, как нож для бумаги! Ты просто завидуешь, что я могу носить фланелевый костюм.

Супруга рассмеялась.

– Да нет же! – воскликнула она. – Меня это скорее веселит. Мне даже нравится.

– Он и должен нравиться. А если не нравится, значит, с тобой что-то не так.

Миссис Мэй посмотрела на мужа круглыми тусклыми глазами.

– Как много прошло времени. Как много утекло времени с тех пор, когда ты, Джеймс, был по-настоящему худ. Ты хоть помнишь? Как ты предложил выйти за тебя в гостиной моего отца и как вошла горничная зажечь газ в тот самый момент, когда ты…

– Тебя сегодня утром, я вижу, потянуло на воспоминания, – резко оборвал ее муж. – Это моя фланель вызвала у тебя такую сентиментальность?

– Ах, нет! Вовсе нет! – хихикнув, ответила она. – Просто у меня не идет из головы разница между тем, какими мы были тогда и какие мы сейчас. Почти смешно…

– Не просто смешно – комично! Комедия, да и только. А ты чего ожидала? Вспомнить только, какой ты была – маленькая девушка в белом и розовом платье с узкой талией. А теперь посмотри на себя! – Он презрительно фыркнул. – Да только мы не можем всегда оставаться молодыми, хотя ты выглядишь вполне довольной, настоящая перина. Могло быть и хуже.

Обмен комплиментами прервало появление бледной испуганной Грейс Лори.

– Ох, боюсь, с мисс Дианой что-то случилось! – запыхавшись, выпалила она. – Я спустилась до самой бухты и… и…

Грейс неожиданно разрыдалась. Мистер Мэй вскочил со стула.

– Черт бы побрал эту бабу! Хватить хныкать! В чем дело? Говорите!

Миссис Мэй растерянно уставилась на камеристку, разевая рот, как выброшенная на берег рыба.

– Что? Что такое, Грейс? – пролепетала она. – Вы меня пугаете!

– Да, мэм, я знаю, но не могу с собой совладать, – икая, ответила Грейс. – Я… я спустилась до самой бухты, посмотрела во всех местах и нашла на камнях аккуратно сложенную одежду мисс Дианы, там же стояли ее туфли и лежало купальное полотенце, но… но… мисс Дианы нигде нет! – Эмоции взяли верх, и Грейс издала приглушенный стон. – Ох! Ох! Я уверена, что она утонула! Бедная мисс Диана! Ох! Я уверена, что она утонула! Ее унесло течением! Утром был прилив, она точно утонула! Утонула! Утонула!

Голос камеристки достиг пронзительной ноты, она заламывала руки. Миссис Мэй кое-как выкарабкалась из кресла, но тут же рухнула обратно.

– Утонула? Диана? Не говорите глупостей, Грейс! Это невозможно!

Мистер Мэй схватил и надвинул кепи.

– Я сейчас быстро положу конец этой чепухе! Позвольте мне самому сходить на берег бухты. Что толку от стаи дур, начинающих визжать, толком не выяснив, что случилось? – Он подошел к Грейс Лори и схватил камеристку за плечо. – Успокойтесь! Вы можете успокоиться?

Грейс перевела дух и вывернулась из пальцев хозяина.

– Да, сэр.

– Тогда повторите еще раз, что вы хотели сказать. Вы спустились к бухте и увидели…

– …одежду мисс Дианы, все было сложено на камнях, как она всегда делает, когда идет купаться. А купальное полотенце сухое, им не пользовались. Туфли, чулки – все на месте. Но самой мисс Дианы нигде нет!

– О господи, о господи, – застонала миссис Мэй. – Какие ужасные вещи вы говорите! Что нам делать? Ох, как мне плохо! Моя милая Диана! Мое единственное, бесценное дитя! Ох, Джеймс, Джеймс!

Ее лицо вдруг покрылось морщинами и складками, словно на него натягивали сзади каучуковую маску, и миссис Мэй принялась ронять слезы, как прохудившийся водопроводный кран.

– Тихо! – гневно скомандовал мистер Мэй. – Ваше нытье действует мне на нервы. А я не хочу нервничать. Я сам схожу к морю и быстро выясню, в чем дело. Я не верю, что с Дианой что-то случилось. Утро спокойное, она, возможно, до сих пор купается. Диана плавает, как рыба. Вы же знаете. Она не могла утонуть.

Выругавшись сквозь зубы, он выскочил, топорщась, словно рассерженный индюк, его разум восставал против судьбы и обстоятельств и тщился показать свою силу.

Однако к этому времени дурная весть успела вылететь наружу. Слуги, садовники и несколько местных жителей уже бежали в направлении пляжа. Что правда, то правда: утром был большой прилив, самая высокая волна оставила отметину в виде прилипших водорослей на блестящих, еще не просохших скалах. Вне досягаемости воды на камнях лежала аккуратно сложенная незатейливая одежда Дианы – все было так, как рассказывала Грейс: шляпка, чулки, туфли, неиспользованное полотенце. К зевакам подошел бывалый матрос и, вынув изо рта трубку, спросил:

– В котором часу барышня сюда спустилась?

К этому времени мистер Мэй немного растерял самоуверенность и почувствовал легкую нервозность. Он не любил предаваться эмоциям, но умел их ловко имитировать, обманывая даже самых проницательных наблюдателей. В настоящую минуту он, как сам бы сказал, был «очень расстроен». Мистер Мэй понимал, что должен выглядеть в глазах прислуги и сельских жителей как заботливый отец, охваченный тревогой и напряженным ожиданием, и что белый фланелевый костюм, обтягивающий его плотную фигуру, выглядел, мягко говоря, неуместно. Мистер Мэй резко ответил:

– Мне сказали, что она отправилась сюда около шести утра.

– Ах, бедняжка, значит, ее унесло течением, – заявил «морской волк». – Когда в бухте начинается прилив, подводное течение так засасывает – мама не горюй!

– Она прекрасная пловчиха, – возразил мистер Мэй, рассеянно глядя на море, словно ожидая, что очередная волна вынесет на берег ликующую Диану.

– Ну да, ну да, может быть. Да только женщины не всегда могут выплыть, они легкие и у них нет мускулов, как у мужчин. Здесь иногда бывает такое течение, что быка с телегой унесет, как твой пук соломы. Ну да, ну да, точно утопла! Может статься, ее тело так и не вынесет на берег или вынесет, но не здесь – где-нибудь ниже.

Тут Грейс Лори, наблюдавшая за разговором, стоя рядом с другими слугами, горько расплакалась.

– Ох, мисс Диана! Она была такая добрая, такая хорошая. Бедная, милая мисс Диана!

Старый матрос ласково похлопал ее по плечу.

– Не реви, не реви, барышня! Нас всех когда-нибудь утащит, накроет большой волной. Кого раньше, кого позже. У всех дорога в один конец. Возьми себя в руки и отнеси хозяйкину одежду в дом, а я позову приятелей, мы пройдем вдоль берега. Если чего услышим или найдем, то…

Мистер Мэй шумно кашлянул.

– Я отец несчастной дамы, – натянуто произнес он. – Я все еще не верю и не могу принять это ужасное событие, но ваша помощь, разумеется, будет по достоинству вознаграждена.

– Спасибочки, сэр, спасибочки! Я не сомневаюсь. Но я не буду приставать насчет того, как и когда, пока вы в печали, а вы должны быть в печали, хоть глаза у вас сухие. Если что услышим или чего найдем, сразу сообщим.

Матрос замолчал, наблюдая, как Грейс, сдавленно всхлипывая, собирает вещи Дианы с такой заботой, словно имела дело с живыми существами. Некоторые слуги из сочувствия тоже пустили слезу, а дворецкий Джонсон с почтительной озабоченностью подошел к хозяину.

– Вас поддержать под руку, сэр?

Мистер Мэй бросил на него раздраженный взгляд, но вовремя вспомнил, в какой ситуации находится, и принял надлежащий грустный вид.

– Спасибо, Джонсон, не надо. Я сам дойду до дома. – Сделав паузу, он добавил: – Вы и Грейс лучше ступайте к миссис Мэй, подготовьте ее немного. Для нее это страшный удар…

Когда он повернулся и пошел прочь, группа зевак тоже начала медленно расходиться, обсуждая несчастный случай вполголоса, словно опасаясь, что их подслушает море.

Старый матрос остался на пляже, он курил и смотрел на волны. Что-то в воде привлекло его внимание, он подошел к линии прибоя и подождал, пока вода не вынесет предмет к его ногам. Это была белая холщовая женская сандалия для купания.

– Ну да, – сказал он. – Может, и вторая приплывет. Бедняга! Туфлю с ноги смыло. Точно утопла! Сохраню – глядишь, вторую вынесет.

Вытряхнув из сандалии песок и воду, он положил ее в карман пиджака и снова погрузился в мысли, окутав себя облаком дыма.

Тем временем страшная новость достигла «Розового луга». Миссис Мэй плакала навзрыд и пошатывалась, словно доверху наполненный мешок, не способный стоять вертикально; ее уложили в постель в состоянии, близком к обмороку. Мистер Мэй занялся рассылкой телеграмм и написанием писем. Позвонили два репортера местной прессы, расспрашивая о подробностях «шокирующей гибели во время купания». Они получили их сначала от самого скорбящего мистера Мэя, затем от дворецкого, затем от горничной, затем от поварихи и, наконец, от кухарки, которая видела «бедную покойную даму» последней. Материала набралось достаточно, чтобы расписать событие во всех красках в «сенсационной» колонке бесконечно скучной еженедельной газетки.

День продолжался, дом погрузился в странную тишину. Присутствие Дианы, ее частые шаги, когда она спешила по домашним делам, возможно, не привлекали много внимания, но ее исчезновение создало странное чувство пустоты и одиночества. Миссис Мэй не вставала с постели, она печально стонала и плакала за задернутыми от назойливого солнечного света шторами. Мистер Мэй испытывал тайное удовольствие от составления писем, сообщавших друзьям в Лондоне и других местах о постигшей его «трагической и невосполнимой утрате». Его самого удивляла способность сочинять прекраснодушные фразы. Например: «Наше единственное дорогое дитя, которое мы и все, кто ее знал, так любили и ценили». Или: «Я сделаю все возможное, чтобы утешить и поддержать мою дорогую жену, совершенно раздавленную страшной утратой». А также: «Вы хорошо знаете, как дорога она была для нас и как глубоко мы ее любили». Подчас в процессе письма сквозь толстую шкуру, которой он был покрыт с головы до ног, пробивались слабые уколы совести, и тогда он сознавал собственное лицемерие. Мистер Мэй в душе понимал, что вовсе не сожалеет о происшедшем. Тем не менее память с некоторой укоризной подбрасывала картины из прошлого: вот Диана, милый, обаятельный ребенок с развевающимися светлыми кудряшками, забирается к нему на колени и ласкает его неказистое лицо, как какой-нибудь драгоценный предмет; вот она же, но уже старше, девушка в расцвете ранней молодости, идет с ним под руку на свой первый бал, милая и свежая, как роза, в простом белом платье, чаруя всех встречных грацией, кротостью и невероятно нежным голосом, чья мягкая мелодичность буквально завораживала всех, кто его слышал. Правда и то, что она упустила свои шансы, вернее, шансы обошли ее стороной, и, хотя еще не стала по-настоящему старой, давно вышла из брачного возраста. Жаль, что она так и не нашла себе пару. Но теперь-то! Теперь с ее невзгодами и слабостями навсегда покончено. Она утонула. Море взяло ее в жены и вместо флердоранжа, которого Диана так и не дождалась, украсило ее волосы соленой тиной. Мистера Мэя немного покоробило от этой мысли. Если рассудить, море – слишком холодная и суровая могила для единственной дочери. И все-таки его иссохший мозг не позволил ни одной слезинке, вызванной отцовскими эмоциями, увлажнить маленькие, жесткие глаза. Мистер Мэй втянул голову в плечи и снова принялся писать письма о постигшей его «внезапной ужасной утрате», восхищаясь той легкостью, с какой слетали с пера самые ласковые выражения в адрес покойной дочери.

Наплакавшись, выспавшись и вволю похрапев во сне, миссис Мэй столкнулась с бытовой стороной ситуации – осознанием, что похорон не будет. Какое ужасное потрясение! Если только море не вынесет тело бедной утопленницы на берег, процессия в черном не будет змеиться по цветущим улочкам девонширской деревни, и миссис Мэй не сможет всем «показать», насколько она убита горем. Проклятое море обхитрило гробовщика.

– Я даже венок не смогу положить на гроб моей доченьки, – стонала миссис Мэй. – А ведь она так любила цветы.

Неожиданный поворот сюжета вызвал новый поток всхлипов и слез. Миссис Мэй привыкла в случае смерти любых знакомых находить галаадский бальзам[14] в простом жесте – отправляла на кладбище венок. Ее муж даже как-то сказал, что, если он умрет первым, она как пить дать положит ему на грудь мерзкий, мокрый венок еще до того, как остынет его тело.

Основное бремя хлопот и дневной духоты легло на плечи служанки Грейс Лори, кому пришлось носить в спальню миссис Мэй чашки с супом, бокалы вина и прочие укрепляющие душу средства и заботиться, чтобы у мистера Мэя было под рукой все, что он пожелает, как и должно быть в доме, где есть мужчина. Грейс была честной, добросердечной девушкой, она искренне печалилась о смерти Дианы – намного искреннее, чем «скорбящие» родители. Под вечер, когда солнце клонилось к закату, Грейс, дрожа от суеверной боязни столкнуться нос к носу с призраком хозяйки комнаты, вошла в спальню Дианы. Окно было открыто, алый свет неба окрашивал муслиновые занавески в бледно-розовый цвет и придавал сочность красок букету цветов, стоявших в вазе на туалетном столике. Все сияло безупречной чистотой. Слуги застелили кровать рано утром еще до того, как стало известно о роковом происшествии. Вся комната имела спокойный вид, словно уверенно ждала возвращения хозяйки. Грейс открыла шифоньер, в нем на своих обычных местах висели все немногочисленные платья Дианы и две-три простые загородные шляпки. Может быть, что-то отсутствует? Едва эта мысль мелькнула в голове Грейс, она бросилась лихорадочно осматривать комнату, открывать ящики, коробки и шкафы, однако, насколько она помнила, все было как будто бы на месте. И все-таки ее терзала неуверенность. Грейс не обслуживала Диану, за исключением редких любезностей; строго говоря, ее обязанности были ограничены личным уходом за миссис Мэй. Диана привыкла все делать самостоятельно, сама подгоняла и чинила свою одежду, а иногда даже шила новую, поэтому Грейс толком не знала, из чего состоял гардероб хозяйки. Она торопливо осмотрела все вещи Дианы, но пришла к выводу, что все, что та привезла на лето из Ричмонда, было на месте. Одежду, найденную на берегу моря, Грейс сложила на отдельном стуле одинокой жалкой кучкой. Камеристка открыла маленькую шкатулку для драгоценностей, всегда стоявшую на туалетном столике, – тут тоже вроде все было на своем месте, даже часики Дианы, которые она всегда снимала перед тем, как идти купаться. На мгновение Грейс пришла в голову шальная мысль: а что, если Диана убежала? Но служанка быстро поняла всю нелепость этой идеи.

– Какая я дура! – вслух сказала она. – У нее не было причин убегать из дома.

Грейс еще раз грустно и потерянно обвела комнату взглядом, затем вышла, тихо прикрыв за собой дверь. В опустевшей комнате, как ей показалось, витал дух загадочности и недосказанности.

К ужину миссис Мэй выбралась из постели и уселась в кресло, закутанная в безразмерный халат.

– Я не могу спуститься к ужину, – прохныкала она, обращаясь к Грейс. – Сама мысль об ужине мне противна. Скажите мистеру Мэю, что я желаю поговорить с ним.

Грейс выполнила поручение, и вскоре мистер Мэй послушно явился на зов со странным выражением пристыженности на лице, словно выкинул какой-то гадкий номер и был застигнут врасплох. Жена посмотрела на него красными, слезящимися глазами.

– Джеймс, – дрожащим голосом сказала она, – вчера вечером ты говорил о Диане ужасные вещи. Ужасные!

– А что я такого сказал? – занервничал мистер Мэй. – Я… я не помню.

– Ты сказал… о боже, боже, да простит тебя Господь! Ты сказал, что Диана мешается под ногами. Да-да! Наш ребенок! Ох, Джеймс, Джеймс! Твои слова постоянно преследуют меня. Ты сказал, что она мешается у нас под ногами, а теперь ее не стало. Какое наказание за твой злой язык! Ох, как мы сможем это пережить!

Мистер Полидор Мэй с глупым видом присел рядом с креслом жены. Он понимал, что ему следовало согласиться – да, это ужасно, и мы, конечно, не сможем этого пережить, – но прекрасно сознавал, что они оба легко переживут траурный период. Он даже начал фантазировать, не нанять ли молодую, симпатичную «домоправительницу», которая будет помогать миссис Мэй управлять домашними делами, а при необходимости ухаживать за самим Джеймсом Полидором, проявляя почтительную покорность, которую нетрудно будет купить за соответствующее вознаграждение. Это был один из способов, позволявших легко «пережить» неприятность, однако мистер Мэй решил, что в ответ на меланхоличные рассуждения жены будет разумнее промолчать.

Миссис Мэй уныло продолжала:

– Слава богу, у меня есть черное платье. Оно принадлежало моей бедной сестре, когда та носила траур по мужу, но она в течение года снова вышла замуж и уехала в Австралию, так что платье почти новое. Мне удалось купить его всего за один фунт. Грейс может переделать мой капор, он тоже черный, но на нем есть розовый цветок. Надо поменять его на цветок мака из крепа и надеть черные перчатки. Ох, Джеймс! А ты в то утро надел белый фланелевый костюм. Я рада, что тебе хватило такта переодеться.

Мистер Мэй действительно переоделся, отчасти решив, что так требовали обстоятельства, отчасти потому, что это настоятельно посоветовал сделать дворецкий Джонсон. Сейчас мистер Мэй был одет в «обычный» воскресный костюм, придававший ему респектабельный вид скорбящего мирового судьи. Он весь день старался выглядеть благочестиво, смиренно, сдержанно и печально. Такое поведение давалось ему нелегко, потому что он был по натуре вспыльчив и ершист, особенно когда что-то создавало личные неудобства. Попытки выглядеть таким, каким он на самом деле не был, придавали ему вид методистского священника, недовольного суммой собранного с прихожан серебра.

Но в целом его жена, возможно, была еще большей лицемеркой. Миссис Мэй относилась к той любопытной, но отнюдь не редкой категории людей, которые воображают себя «очень эмоциональными», хотя на самом деле вообще лишены эмоций. Никто лучше ее не умел с печальным пафосом «изливать свои чувства» по поводу беды, происшедшей с друзьями или знакомыми, но никакие неприятности никогда не умаляли ее аппетит и не лишали сна. Целью миссис Мэй в жизни было показное соответствие общепринятым представлениям – показная религиозность, хотя она ни во что не верила, показное сожаление, хотя она его не чувствовала, показная радость, хотя она ее не испытывала, показная доброта при ее полном отсутствии, показная душевная теплота, за которой стояло равнодушие. Единственными пристрастиями в ее жизни были алчность, пресмыкание перед вышестоящими и обжорство, составлявшие главные аккорды ее души, спрятанной под толстым слоем жира и маской воспитанности, которую она предъявляла окружающему миру. Существуют тысячи женщин такого типа, и, к сожалению, они составляют значительную долю матрон Великобритании.

Новость о внезапной печальной кончине Дианы разошлась среди старых и новых друзей и соседей Полидора Мэя, вызывая тут и там вялые комментарии вроде: «Бедная женщина! Хотя что ей оставалось в жизни? Она состарилась, навсегда застряв в старых девах». Или в клубе: «Это лучшее, что могло случиться со старым Полидором. Ему больше не надо таскать ее за собой. Теперь ему будет сподручнее корчить из себя светского льва».

Никто не говорил о спокойных достоинствах трудолюбивой, терпеливой, безыскусной дочери, посвятившей себя заботе об эгоистичных родителях. И тем более никто не вспоминал, что ее холостяцкая доля была следствием возвышенных, искренних представлений о любви или что ее характер был воистину мягок и милосерден, а ум превосходил уровень средней женщины. В той части человеческого общества, где она жила и вращалась, жизнь Дианы считалась бесполезной, потому что она не сумела раздобыть для себя самца и устроить с ним свой быт, чтобы влачить бремя его страстей и желаний. Поскольку она никогда не проявляла яркого таланта, не пыталась опередить других ни в каком деле, не демонстрировала каких-либо заметных особенностей и потому что в мире просто-напросто полно женщин, она оказалась лишним человеком, кого никто не замечал и о ком быстро забыли.