В течение нескольких дней после прибытия мистера и миссис Мэй в «Розовый луг» все соседи, точнее все, кто имел какой-либо вес в графстве, так называемые сливки общества, оставили у них свои визитные карточки. Сначала они, разумеется, потихоньку навели справки о финансовом положении новоприбывших и только потом об их респектабельности. И то, и другое было признано безупречным. Одной из самых любопытных примет нашего странного мира является та строгость, с какой некоторые ничтожные двуногие относятся к исследованию жизни и поведения других ничтожных двуногих, причем сами дознаватели, как правило, являются куда более сомнительными личностями.

– Забавный человечек, этот мистер Мэй, – заявила дама, предводительница «группы загонщиков», игравшая в бридж целыми днями, а если получалось, то и вечерами. – Похож на торговца на пенсии. Должно быть, когда-то торговал сыром и маслом.

– Нет-нет, – объяснил ее задушевный друг, чья физиономия напоминала морду лисы, за которой он гонялся всю зиму. – Он заработал кучу денег на поставках меди.

– Вот как? Выходит, он вполне приличный человек?

– Вполне.

– Но дочь у него…

Промеж закадычной компании пробежали смешки. Собравшиеся судачили о новеньких во время послеобеденного чая.

– Бедняжка!

– Ей должно быть уже сорок с гаком.

– Ох, дайте «девушке» хотя бы сорок пять, – съязвил Молодой рыцарь, отказываясь от чая и наливая себе у буфета виски с содовой.

– Говорят, ее бросили.

– Неудивительно!

В ответ на реплику послышался блеющий смех.

– Я полагаю, – заметил мужчина с мрачным лицом и угрюмым от несварения желудка взглядом, – я полагаю, что для женщины непростительно оставаться незамужней после двадцати. Даже не знаю, что с такой делать.

– Придушить подушкой! – предложил Молодой рыцарь, потягивая виски.

Все засмеялись. Какой остроумец – не зря им матушка гордится.

– Надо пригласить ее к нам на партию тенниса, – сказала женщина, начавшая разговор. – Нельзя же ее полностью держать на расстоянии.

– Она не играет в теннис, – ответил угрюмый. – Сама мне говорила. Зато читает на греческом.

Сообщение было встречено визгливым хихиканьем.

– На греческом! Какой ужас! Синий чулок!

– Нет, это решительно странно, – воскликнула предводительница «группы загонщиков». – Надеюсь, она не мнит себя художественной натурой?

– Нет. – Мрачный, поняв, что его замечание пробудило некоторый интерес, оживился. – Вовсе нет. Она говорила, что любит картины, но терпеть не может художников. Я сказал, что картин без художников не бывает, она согласилась, но заметила, что, к счастью, все знаменитые картины написаны художниками, которые давно умерли. Любопытный ход мысли.

– До нее что, не доходит? – спросил Молодой рыцарь, опорожнив бокал.

– Нет, не думаю. Вообще-то… э-э-э… она показалась мне довольно умной.

Умной? Ох, это вряд ли. Дамы графства буквально передернули плечами. Как она может быть умной с таким увядшим, одновременно молодым и старым лицом. А волосы? Крашеные, разумеется! И голос какой-то манерный, правда же? Да! Как будто пытается подражать Саре Бернар[10]. Как это глупо для женщины ее возраста. Неужели она не понимает?

Маленькие злобные, ядовитые, трескучие языки продолжали тараторить и шипеть в адрес женщины, которую «бросили», словно забытое на ветке яблоко, пока оно не засохнет и не упадет на землю. Ни у кого не нашлось для нее ни одного доброго слова. Сплетников не волновало, что они были недостаточно знакомы с ней лично, чтобы составить о ней мнение. Для такого рода умников во все времена важность представляет только одно обстоятельство: по соседству появилась какая-то пустышка, она не нужна их компании, и потому ее присутствие всем действует на нервы.

– Ее можно попросту не приглашать на ужин, – задумчиво предположила одна из женщин. – Достаточно пригласить только мистера и миссис Мэй.

– Верно!

Сказано – сделано. Тем временем Диана, не подозревая о принятом в ее отношении решении, продолжала заниматься делами в том же духе: поддерживать порядок в доме для удобства родителей, читать романы любимых авторов, изучать «научные» вопросы, работать над гобеленом, не имея реальных спутников, кроме книг и собственных мыслей, и наслаждаться изобилием цветов в саду «Розового луга». Она собирала изысканные букеты и расставляла их по вазам в разных комнатах с таким артистизмом, что однажды викарий местного прихода, довольно скучный и лишенный воображения человек, был тронут и во время послеобеденного визита похвалил миссис Мэй за исключительную элегантность, с какой были расположены веточки роз на столе. Миссис Мэй сонно взглянула на них и улыбнулась.

– Да, очень красиво! – пробормотала она. – Я раньше сама расставляла цветы, но теперь это делает за меня моя дочь Диана. Как видите, у нее много времени, потому что она свободна от всех остальных дел.

Викарий улыбнулся, изобразив вежливое согласие, как всегда улыбался в любой щепетильной ситуации, и не стал ничего добавлять. Дианы в комнате не было, и она не могла услышать заявление матери о том, что ей якобы больше нечем заняться, кроме цветов. Даже услышав его, она вряд ли бы что-то возразила. Это была одна из тем, по которым она не считала нужным спорить. Ей не требовалось выпячивать тот факт, что домашнее хозяйство под ее надзором функционировало, как бесшумный механизм с хорошо смазанными шестеренками. И даже зная, что никто из прислуги не остался бы на службе у миссис Мэй и не стал бы мириться с ее несобранным, капризным и нередко желчным характером, случись той взять управление делами на себя, Диана не ставила себе в заслугу то, что ее эгоистичные старые родители могли спокойно жить в уюте и порядке. Утверждения, что у дочери нет других дел, стали для папы и мамы привычным предлогом, чтобы нагружать ее работой по непрерывному удовлетворению своих потребностей. Диана не протестовала. Она была одержима фетишем «долга», который слишком часто превращает в рабов и пленников людей, рожденных быть свободными. Как и все другие достоинства, преданность долгу, доведенная до крайности, способна стать пороком, тем более если такая преданность ставит бескорыстную душу в зависимость от недостойных, деспотичных надсмотрщиков.

Проходила одна неделя яркого солнечного света и спокойной погоды за другой. «Розовый луг» не терял своей прелести для Дианы, несмотря на атмосферу беспросветной рутины, которую создавала жизнь ее родителей, думавших, подобно гусеницам шелкопряда, только о сне и еде. Время от времени из Лондона наведывались гости – господа и дамы обычного скучного вида, не вносившие сами по себе никакого разнообразия и только требовавшие дополнительных усилий и затрат на приготовление расширенного выбора изысканных блюд. Один-два дородных друга Джеймса Полидора приходили играть в гольф и пить виски, за столом они снисходили до бесед с Дианой, потому что видели в этом свой общественный долг, но стоило обеду или ужину закончиться, как они тут же переставали обращать на нее внимание, за исключением обмена репликами между собой вроде: «Как жаль, что старина Полидор не смог сбыть дочь со своих рук». Но тут в конце длинного, приятного месяца августа произошло событие, которое, подобно тому, как небольшой сдвиг почвы вызывает обвал, разрушило старый порядок вещей и открыло Диане путь на новое небо и в новую землю обетованную.

Подходил к концу необычно теплый день, сумерки обещали облегчение после многих часов слепящего солнечного света. Ужин закончился, мистер и миссис Мэй, наевшиеся до отвала и размягченные двумя-тремя бокалами превосходного шампанского, отдыхали в состоянии dolce far niente[11], уютно устроившись в глубоких, мягких креслах по обе стороны открытых застекленных дверей гостиной. Газон перед ними купался в мягком, отраженном от облаков свете скрывшегося за горизонтом солнца, и бледном мерцании восходящей луны, половинка которой висела, окруженная нежным ореолом, над восточной частью спокойного моря. Диана передала родителей в объятия сытой полудремы и в одиночестве гуляла в саду по заросшей травой дорожке между розовыми кустами. Она держалась поблизости на тот случай, если мама или папа захотели бы ее позвать, но те не подозревали о ее присутствии. Мистер Мэй курил первосортную сигару, он пребывал в «молодецком» настроении и не хотел предаваться короткому сну или дреме. После обеда он играл в теннис и все еще был одет «по молодежной моде» в легкий фланелевый костюм молодого человека, блаженно не сознавая, насколько он смешон в этом наряде. Ободренный смехом и аплодисментами более молодых игроков, посчитавших его «шутом гороховым», мистер Мэй был вполне доволен собой. Поэтому он, на время освободившись от чинности манер и груза лет, курил сигару, пальцем стряхивая пепел на манер «молодого франта», чувствуя себя не просто «хорошо сохранившимся» мужчиной, а по праву претендующим на звание «Фиалкою, расцветшей в холода»[12].

Его лучшая половина находилась не в столь приятном расположении духа. Она была в достаточной мере довольна собой, однако жаркий день заставлял ее сильнее обычного чувствовать свою полноту и неповоротливость, отчего ей хотелось пожелать:

Когда муж закурил сигару, миссис Мэй прикрыла глаза и подумала: «Наконец-то немного покоя», памятуя, что хорошая сигара для мужчины то же самое, что бутылочка молока для орущего младенца. Однако мистеру Мэю вскоре наскучило любоваться очертаниями своего мизинца всякий раз, когда он вынимал сигару изо рта. Его потянуло на разговоры.

– Сегодня в теннис играла пара спортивных девушек, – заметил он. – Одна была прехорошенькая. Лет семнадцать всего.

Жена зевнула во весь рот и ничего не ответила.

– Она играла в паре со мной, – продолжал мистер Мэй. – Резвая до невозможности!

Миссис Мэй поуютнее устроилась на подушках. Намек на улыбку приподнял уголки ее рта к куцему носику. Муж еще раз эффектным щелчком сбросил пепел с сигары.

– Если бы не я, они бы скучали за чаем, как на проповеди, – вновь заговорил он. – Я, что называется, не давал мячу выйти из игры.

– Ясное дело, вы же в теннис играли, – сонно пробормотала миссис Мэй.

– Не будь дурой, Маргарет! Я имею в виду, что мне приходилось их развлекать.

– Даже не сомневаюсь. – Она подавила еще один зевок. – Ты самый большой юморист среди всех, кого я знаю.

– Я рад, что ты это признаешь, – ехидно заметил мистер Мэй. – У тебя самой нет чувства юмора, хорошо хоть с мужем повезло.

На этот раз миссис Мэй издала блеющий смешок.

– Да уж.

– Если бы не Диана…

Жена открыла глаза.

– А что не так с Дианой?

– Диана… как ни крути, остается Дианой. Она никогда не станет другой. И это наша дочь, я знаю! Но давай без сантиментов! Все называют ее старой девой, и она путается под ногами.

Тихо ступающая по траве фигура, невидимая за двумя кустами роз рядом с говорящими, остановилась и прислушалась.

– Путается под ногами, – с нажимом повторил мистер Мэй. – Незамужние женщины, начиная с определенного возраста, всегда бывают помехой. Ты и сама знаешь. Среди молодых им больше нет места, а к старикам они сами не хотят прибиваться. Они полностью выпадают из жизни, если только не находят себе какое-нибудь занятие, уводящее их из дома и спасающее от участи бельма на глазу общества. Такие женщины – лишние люди. Местные дамы спрашивают меня «Как ваша дочь?» с таким выражением, словно она переболела чумой или оспой. В их глазах не иметь мужа, когда женщине уже больше тридцати, равносильно серьезной болезни.

– Болезнь Дианы уже ничто не излечит, – вздохнула миссис Мэй. – Безнадежный случай.

– Да уж. – Муж привычно фыркнул, выражая ворчливое раздражение. – Очень незавидное положение – особенно для меня. Видишь ли, когда я появляюсь в обществе вместе с Дианой, я выгляжу ужасно старым.

– А я? Ты только о себе думаешь. Обо мне тоже не забывай.

Мистер Мэй презрительно хохотнул.

– О тебе?! Дорогая Маргарет, я не хочу злословить, но кому-кому, а тебе можно не волноваться. Ты же не думаешь, что когда-то снова будешь выглядеть молодо? Не забывай о своих размерах, Маргарет! Не забывай о своих размерах.

Немного разбуженная от привычной летаргии репликой супруга миссис Мэй выпрямилась в кресле с несколько обиженным видом.

– Ты очень груб, Джеймс, – сказала она. – Очень груб. Я считаю, что выгляжу не менее молодо, чем ты. Да и как может быть иначе, ведь ты на восемь лет старше меня. Скажу больше: я сомневаюсь, что ты назвал свой настоящий возраст, когда женился на мне. Ты любишь корчить из себя молодого мужчину и этим только выставляешь себя на посмешище. Я не собираюсь делать вид, что молода, но из-за Дианы с ее бледным худым лицом и таким обилием морщин я определенно выгляжу старше, чем на самом деле. За последние три-четыре года она ужасно постарела.

– Ей больше не видать своих сорока, – бросил мистер Мэй.

Миссис Мэй в знак протеста закатила глаза.

– Зачем ты это говоришь? – примирительным тоном сказала она. – Ты только лишний раз выдаешь наш возраст. Ведь мы ее родители.

– Я не говорю это при людях, – ответил мистер Мэй. – Разве я не прав? Давай посмотрим. Диана родилась…

Супруга остановила мужа раздраженным жестом.

– Какая разница, когда она родилась! – с близкой к слезам дрожью в голосе перебила она. – К чему это вспоминать? Она наш единственный ребенок. И она испортила жизнь и себе, и мне.

Миссис Мэй едва слышно всхлипнула и приложила к глазам тонкий платочек.

Мистер Мэй не обратил на нее внимания. Он от души презирал женские слезы.

– Нам следовало, – наставительно произнес он, – научить ее какому-нибудь полезному делу. Ухаживать за больными, лечить, шить платья или печатать на машинке. У нее бы завелись свои дела, и она отстала бы от нас, и тогда я… тогда мы были бы свободны, как птицы в небе. Нам бы даже не пришлось упоминать, что у нас есть дочь.

Миссис Мэй придирчиво осмотрела свой кружевной носовой платок. Она вспомнила, что он стоил несколько гиней, а теперь в нем образовалась дырка. Надо будет сказать Диане, чтобы заштопала. Додумывая эту мысль своим вечно рассеянным умом, миссис Мэй в промежутке между двумя вздохами сказала:

– Тем не менее бедная Диана старается как может. От нее много пользы в доме.

– Чушь собачья! Она вообще ничего не делает. Балует слуг. Ты это имеешь в виду? Слишком много им позволяет, если хочешь знать мое мнение. Ей нравится играть в домохозяйку.

– Это не игра, – возразила миссис Мэй, пытаясь вяло отстаивать справедливость. – Она занимается домашним хозяйством скрупулезно и всерьез, и у нее это хорошо получается. Диана не транжирит деньги почем зря и освобождает меня от многих забот.

– Гр-рм, – прорычал муж. – Немного озабоченности тебе бы не повредило. Сбросила бы лишний вес. Конечно, как говорится, зачем о том тужить, чего нельзя уж воротить, но я говорю истинную правду. Диана в ее возрасте, с ее внешностью и неспособностью выйти замуж нам мешает! Представь себе, например, что меня пригласят в гости соседи и спросят: «У вас есть дети?» Я отвечу: «Да, единственная дочь». Тут сразу же влезет какая-нибудь дура: «Ах, приводите вашу девочку в следующий раз». Да только Диана уже не «девочка», и мне не хочется лишний раз об этом говорить. Но если я приведу ее с собой, все остолбенеют. Видишь ли, когда они смотрят на меня, то воображают, что моя дочь, должно быть, еще мала.

Миссис Мэй постепенно погрузилась обратно в кресло, словно на нее нажал невидимый палец.

– Ты серьезно? – едва слышно спросила она.

– Еще как серьезно! И клянусь сердцем, мужчине это трудно вынести. Могла бы выразить сочувствие, но его от тебя не дождешься.

– Я и вправду не знаю, что тут можно сделать, – пробормотала миссис Мэй, опуская веки в крайней усталости. – Диана, бедняжка, не может не стареть. И она наша дочь.

– А то я не знаю! – фыркнул мистер Мэй. – Зачем ты постоянно об этом твердишь?

– Затем, что ты не можешь выгнать ее из дома, сказать ей, что больше не хочешь ее видеть или что-то в этом духе. К тому же я уверена, – круглые, блеклые глазки снова открылись на желтоватой физиономии, – я уверена, Джеймс, что, если ты не захочешь куда-то брать ее с собой, она и не подумает тебя об этом просить. Диана никому не навязывается. Кроме того, ей хорошо с ее книгами.

– Книги, книги! К черту книги! – раздраженно воскликнул отец Дианы. – Это еще один ее недостаток! Если люди кого-то не терпят больше старых дев, так это начитанных старых дев. Общество немедленно отторгнет женщину, если только заподозрит у нее эрудицию.

Миссис Мэй зевнула.

– Пожалуй, ты прав, – признала она. – Но что я могу сделать?

– Тебе бы только спать. Вот чего ты хочешь, – презрительно процедил мистер Мэй. – Ну так спи тогда. А я пойду в клуб.

Пробормотав про себя «слава богу!», миссис Мэй приняла в кресле долгожданную удобную позу. Ее муж нахлобучил кепи легкомысленного фасона, которое, как он предполагал, придавало ему вид бравого спортсмена лет эдак тридцати, вышел на газон, освещенный одним лунным светом, пересек его «летящей», насколько позволяли короткие ножки, походкой и направился к проезжей дороге за садовой калиткой.

Недвижимая, словно статуя, фигура продолжала стоять между двумя рядами розовых кустов, пока он не исчез из виду. И только тогда силуэт в развевающихся на легком ветру темно-серых одеждах пошевелился. Лунный свет упал на поднятое кверху лицо, вечно бледное лицо Дианы, но сейчас, в этом падающем с небес призрачном свете, оно было бледнее обычного. Диана все слышала, и теперь боль сжимала горло и сдавливала ее сердце, как при попытке сдержать поток слез или приступ смеха. Она простояла без движения в позе напряженного внимания так долго, что у нее затекли ноги. Поэтому, когда она, наконец, сдвинулась с места, ей было трудно сделать первые несколько шагов. Повернувшись к дому спиной, Диана бесшумно отворила белую калитку и направилась к берегу моря. Она вскоре приблизилась к лужам воды на гладком мягком песке, серебрящемся под луной. Подойдя к кромке воды, Диана немного постояла, наблюдая, как волна за волной набегают тонкими, аккуратными линиями и разбиваются у ее ног, превращаясь в кружевную, снежно-белую пену. Приговор родителей, объявивший ее досадной помехой, не вызвал у нее особой печали или обиды, не омрачил ее мысли. Она всего лишь поняла, что последнее, за что она цеплялась и чему придавала значение в своей жизни – ее забота о престарелых родителях и долг перед ними, – было признано не имеющим ценности. Она у них просто «путалась под ногами». Глядя на волны, Диана улыбнулась слабой, сострадательной улыбкой.

– Глупые мои старички. – нежно произнесла она. И повторила: – Глупые мои старички.

Но тут в душе начал расти новый импульс, почти дикое в своей красоте побуждение – мысль о свободе. Она никому не нужна, даже матери и отцу. Тогда что ее держит? Разве она не может уехать, куда захочет? Конечно, может. Она может, подобно легкому шарику пуха, уносимому ветром, опуститься, где заблагорассудится, плыть по течению в любом направлении, никому не причиняя хлопот своим присутствием.

– Мир широк, – произнесла Диана вполголоса, бессознательным жестом раскинув руки, словно желая объять море. – Я слишком засиделась в одном узком уголке.

Пологие волны хлопали одна о другую с мелодичным шепотом, словно соглашаясь с ее мыслями, и все-таки в щемящем одиночестве было что-то пугающее. Ее никто не любит. Она никому не нужна. Она «мешается под ногами». Глаза Дианы наполнились горючими слезами, она разозлилась на себя за проявление слабости и смахнула слезы быстрым, решительным движением руки. После этого она принялась хладнокровно, критически обдумывать свое положение. Мысли вскоре выстроились в ряд, как послушные солдаты под командой офицера, – каждая на своем месте и готовая к действию. Ждать помощи или сочувствия бесполезно. Ей придется рассчитывать только на свои силы. Это нелегко и непросто сделать, если ты женщина. Раньше такая участь считалась жестокой и достойной сожаления, но сегодня самостоятельность женщины стала столь обыденной, что на этот счет никто больше не задумывается и не волнуется. Природа и темперамент женщины не изменились с того момента, когда Бог создал ее. Несмотря на весь «прогресс», она так же влюбчива, доверчива, нежна и полна материнских чувств, как и прежде, так же предъявляет свое «законное» право на любовь мужчины и огорчается, замыкается в себе, когда ей в этом праве отказывают. Однако бег времени слишком стремителен и больше не оставляет места для рыцарского обращения мужчин с женщинами. Поэтому женщина избрала равенство с мужчиной и после серьезной борьбы завоевала право на свой шанс в жизни. Как она распорядится этой долгожданной привилегией, остается только гадать.

Диана медленно, с безотчетной неохотой отвернулась от моря. Бормотание волн преследовало ее, словно шепот суфлера. За последние несколько минут в ее мыслях наступил любопытный поворот. Она, привыкшая всегда думать о других, теперь сосредоточенно и последовательно думала о себе. Диана тихо пошла к дому, скользя, точно серое привидение, по газону, ставшему под набухающим светом луны почти белым. Окна гостиной были все еще открыты, миссис Мэй по-прежнему уютно полулежала в кресле, крепко спала и жутко храпела. Дочь неслышно подошла и остановилась рядом. Трудно было представить себе что-то уродливее фигуры, утонувшей в подушках, – гора жира, толстые щеки, маленький нос и разинутый рот, торчащие из-под серого шерстяного платка, который миссис Мэй любила набрасывать по вечерам. Ее сходство со свиньей скорее отталкивало, чем смешило. Но у Дианы лицо матери вызывало лишь нежную озабоченность.

«Бедная мама! – вздохнула про себя Диана. – Она так устала. Вполне естественно, что она во мне разочарована. Я не оправдала ее ожиданий. Бедная моя мама. Благослови тебя Бог».

Диана бесшумно вышла из комнаты и поднялась по лестнице наверх. По дороге она встретила Грейс Лори.

– Я иду спать, Грейс, – сказала Диана. – У меня ужасно разболелась голова. Мне лучше прилечь. Если мама спросит, где я, скажете ей?

– Да, мисс. Вам что-нибудь принести? – спросила Грейс, потому что, как потом объясняла, ей показалось, будто мисс Диану лихорадило.

– Нет, большое спасибо! – приятным голосом ответила Диана. – Мне сейчас лучше поможет постель. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи, мисс!

Уйдя к себе, Диана заперла дверь. Ей хотелось побыть наедине с собой. Окно было открыто, она подошла к нему и выглянула наружу. Повсюду стояли покой и тишина, ночь была прекрасна. Море расстилалось слегка шевелящимися пятнами света и тени, над ним нависал безбрежный купол неба с величественной луной, затмевающей своим светом звезды. В воздухе ни ветерка, не двигались ни один листок, ни одна ветка, ни один стебель травы. К окну, словно фимиам с цветущего алтаря Земли, поднимались ароматы роз, шиповника и жимолости.

– Я свободна! – шепотом сказала Диана притихшей ночи. – Я свободна!

Повернувшись, она посмотрела в зеркало и увидела себя такой же, как днем, но на этот раз испытала настоящее потрясение. Вечернее платье из тусклого, дрябло-серого шифона, надетое, чтобы угодить отцу, подчеркивало изможденность и «старость» лица. Волосы на сером фоне тоже потеряли свой яркий цвет. По правде говоря, Диана в этот момент действительно выглядела до отвращения потухшей.

– Свободна? – повторила она с презрением к себе. – Но что толку в свободе в моем возрасте? И с моим лицом и фигурой?

Она отшатнулась от своего жалкого «двойника» в зеркале. Изображение как будто спрашивало, зачем она вообще появилась на свет. Диана отодвинула все печальные мысли, способные ослабить ее волю и повлиять на уже принятое решение. «Смелость города берет!» – произнесла она вслух. Закрыв окно, она опустила жалюзи и задернула шторы, чтобы отец, возвращаясь из клуба, не увидел полоску света в ее окне. Ей предстояло еще много дел, и она тут же взялась за их выполнение. Диана наметила четкий план и напомнила себе с оттенком горечи, что она уже «достаточно взрослая», чтобы довести его до конца. А когда все приготовления были закончены, легла в кровать и проспала сном праведницы до утренней зари.