Диана была «достаточно взрослой», по определению ее непутевого жениха, чтобы по достоинству оценить добротный ночной отдых. Совесть ее не мучила, она была для своего времени rara avis[6], совершенно невинной женщиной, и спала спокойно безмятежным сном ребенка. Проснувшись при свете яркого утра, высекавшего алмазы из поверхности моря, она почувствовала себя почти молодой и бегала туда-сюда, добавляя последние штрихи к украшению уютной гостиной, создавая в каждом уголке непередаваемую атмосферу приятной хлопотности, какая способна возникнуть только под рукой разборчивой, любящей красоту женщины. В назначенный час на вокзал за мистером и миссис Мэй был отправлен автомобиль, и достойная чета прибыла точно по расписанию с несколько кислым видом, квелая от духоты яркого летнего дня и утомительного переезда из Лондона.

– Здравствуй, Диана! – Мать со вздохом подставила толстую желто-оранжевую щеку для поцелуя. – Дом действительно настолько хорош и уютен?

– Он очень мил, – радостно сообщила Диана. – Я уверена, что тебе здесь понравится, мама. Сад – просто прелесть.

– Твоя мать спрашивала насчет дома, а не насчет сада, – желчно заметил мистер Мэй. – Будь внимательнее, Диана. Да… э-э-э… да! Достаточно! – добавил он в ответ на робкую попытку обнять его. – Твоя мать всегда с подозрением относится – и она права – к сырости в арендованных сельских домах, но мы, кажется, убедились, когда снимали этот, что здесь нет ничего подобного. Куры не кудахтают? Под боком нет ферм? Да? Уже легче! Ну что ж… место вроде подходящее. Обед готов?

Диана ответила утвердительно, и вскоре вся семья сидела за столом и обсуждала майонез для омаров. Пока миссис Мэй нависала мощной грудью над тарелкой и жадно оглядывала стол круглыми, выпученными глазками, а мистер Мэй по своей привычке быстро жевал, бросая по сторонам взгляды в поисках того, к чему бы придраться, сердце Дианы все больше сжималось от тоски. Обед протекал точно так же, как дома в Ричмонде, все в той же унылой атмосфере обыденности. Родители не проявляли ни искры удовольствия, оживления или интереса к смене обстановки, прелести сада или мерцанию моря за открытыми створчатыми застекленными дверями. Все их эмоции ограничивались приятной, но узкой темой майонеза к омару.

– Как всегда, слишком много горчицы, – сказал мистер Мэй, скребя ножом по тарелке.

– Вовсе нет, – ответила его жена с невозмутимым упрямством. – Если Марш и умеет что-то идеально делать, то майонез.

Повариха Марш часто бывала предметом ссор между супругами.

– Ну конечно, Марш – само совершенство! – передразнил ее мистер Мэй. – Ведь мы и дом этот сняли, чтобы Марш могла сменить обстановку и получить лишние привилегии.

Глаза миссис Мэй чуть больше выступили из орбит. Прикрыв обширный бюст салфеткой, она зачерпнула новую порцию майонеза. Диана обычно ела мало и тяготилась длительными трапезами родителей, она не участвовала в их «петушиных боях», вечно вспыхивавших за столом. Когда обед, наконец, закончился, она с облегчением ушла в свою комнату. Там она застала камеристку Грейс Лори со свежей почтой.

– Вам пришли письма, мисс, – сказала Грейс. – Я принесла их из коридора, подумав, что вам понадобится минута покоя.

Диана благодарно улыбнулась.

– Спасибо, Грейс. Мать сейчас поднимется наверх прилечь. Проследите, чтобы у нее было все, что ей нужно, хорошо?

– Да, мисс. – И, выдержав паузу, служанка добавила: – Вам самой не мешало бы прилечь и отдохнуть, мисс Диана. Вы все эти дни только и делали, что занимались делами. Теперь можно расслабиться.

Диана опять улыбнулась. В слове «расслабиться» прозвучали нотки сочувствия. Она одобрительно кивнула, и камеристка, добрая душа, вышла.

У стены стояло высокое зеркало, в котором Диана вдруг увидела свое отражение. У нее порозовели от досады щеки – она выглядела как пугало огородное! Угловатая, костлявая! Темно-синее льняное платье сидело на ней колом, как мужские брюки. Недостаточно грациозные изгибы тела не придавали выпуклости несговорчивым складкам платья. При виде своего бледного, изможденного лица, жалкого заостренного подбородка и острого носа Диане захотелось бросить чем-нибудь в свое отражение. Она твердо посмотрела себе в глаза – они имели любопытный цвет и были относительно красивы благодаря тающим серым и голубым оттенкам, но эти «гусиные лапки» в уголках глаз, эти морщинистые веки – ох! – сплошная усталость, блеклость, тоска.

Резко отвернувшись, Диана взглянула на маленькие часы, стоявшие на туалетном столике. Три часа пополудни. Она сняла тяжелое льняное платье уродливого, «служебного» фасона, какой всегда советовал носить отец, и надела легкий белый капот, который сама сшила из отреза дешевой ткани, из какой делают апостольники для монашек. Распустив волосы, Диана расчесала их, они свисали до пояса красивыми завитками, искрясь золотистыми блестками такой яркости, что завистницы поговаривали: «В таком возрасте волосы не бывают натуральными. Она, должно быть, их красит». Тем не менее волнистость и блеск были свойственны волосам Дианы от природы, но она не обращала внимания на их красоту и не поверила бы, если бы кто-то сказал, что такой порядок, или, скорее, беспорядок, в волосах придавал ей сходство с хрупкой святой на старинной гравюре в средневековом французском фолианте «Часослов». Такова была ее внешность. И с этим выражением уставшей святой на лице Диана пододвинула к окну шезлонг, улеглась в него, блаженно вытянулась во весь рост и стала смотреть на море, положив запечатанные письма на колени. Как прекрасна бесконечная линия сверкающей воды, сливающаяся со сверкающим небом! Как они далеки от мелочных забот и страхов мира людей!

– Спрашивается… – пробормотала Диана. Вот те раз! Она снова задается вопросами. Ее глаза от упорного желания найти ответ приобрели почти молодой блеск, и Диана погрузилась в сумеречные думы, не имеющие, подобно всему вечному, ни начала, ни конца. Да! Она спрашивала, почему, например, природа столь велика и разумна, а человек так подл и мелочен, хотя мог бы, если бы захотел, быть хозяином своей судьбы, разгадать все загадки воздуха, огня и воды, стать повелителем своей души. В памяти всплыл пассаж, который она недавно прочитала в одной книге: «Если бы человек постиг тайну управления химическими атомами, из которых он состоит, он открыл бы для себя плод дерева жизни и, как говорил Творец, взял бы его, вкусил бы и стал жить вечно»[7].

Диана издала вздох изнеможения и мимолетной подавленности, затем начала перебирать конверты, безучастно глядя на руку отправителей, пока ее не заставило улыбнуться – очевидно, в приятном предвкушении – одно из писем, подписанное удивительно четким, решительным почерком.

– От Софи Лэнсинг, – констатировала Диана. – Милая Софи! Она всегда такая забавная с ее суфражистскими восторгами и жизнерадостной независимостью. Вдобавок Софи – одна из немногочисленных очень умных женщин, умудряющихся сохранять женственность и очарование, несмотря на свой ум. Ух ты, какое толстое письмо!

Она открыла его и, все еще улыбаясь, принялась читать обгоняющие друг друга строчки.

Дражайшая Ди!

Полагаю, ты сейчас сидишь «у печальных волн морских»[8] с папой и мамой, бедняжка. Я как наяву вижу тебя занятую тяжелым трудом, словно ослик у колодца, бегающую по кругу каждый день с одной целью: насколько возможно поддерживать терпимое настроение у папочки, старого ворчуна, и покой задавленной лишним весом мамочки. Что это за жизнь, моя терпеливая Гризель![9] Как тебя от нее не тошнит! Ведь ты по-настоящему умна и могла бы много чем заняться. На дворе День женщины, а ты женщина исключительных способностей. Я много раз тебя просила покинуть свой домашний «вертеп» и своих пресных, эгоистичных пожилых родителей, оставив их с наемной экономкой, присматривающей за их питанием, ведь еда – это все, что их реально интересует. Приезжай жить ко мне в Лондон. Мы будем счастливы вместе, потому что я, как и ты, покладиста и рассудительна, ни одна из нас не гоняется за мужчинами, так что нам не из-за чего ссориться. И ты, Диана, очнешься! Ты очнешься и увидишь, что в жизни есть намного больше интересных вещей, чем сидеть с мамой и папой. Я могла бы даже найти пару мужчин, чтобы тебя развлечь, хотя большинство из них примерно через час превращаются в зануд, особенно те, кто считают себя очень остроумными. Прямо как твой папочка – когда он рассказывает какую-нибудь допотопную «хорошую историю», то думает, что сам Господь Бог должен бросить все дела и слушать. Не пугайся, я не собираюсь его очернять, но ты понимаешь, о чем я. Горе тому несчастному, мужчине или женщине, кто осмелится произнести хоть слово, пока папочка Полидор не закончит свою историю! Как мне хотелось чем-нибудь в него запустить! Я сдерживалась только ради тебя. Храни нас Бог, как говорила Офелия у Шекспира, от болтливых мужчин.

Тебе, вероятно, будет интересно узнать, что мне вчера вечером было сделано предложение. Этот смельчак похож на твоего папу – «в годах», богатый, с приличным пузом и в целом уверенный, что излучает достаток. Я, разумеется, ответила «нет», а он спросил, понимаю ли я, что делаю, таким тоном, словно подумал, будто я пьяна или замечталась. Я сказала, что прекрасно понимаю, кто я, где я и кто он. «И вы тем не менее говорите „нет“?» – почти шепотом переспросил он в полном изумлении. Я повторила: «Нет и нет», добавив, что он последний, за кого я бы согласилась выйти замуж. Тогда он вяло улыбнулся и сказал: «Бедное дитя! Как жаль, что вы столь сильно заблуждаетесь! Эти новые идеи…» Я заставила его замолчать, позвонив в колокольчик и спросив чаю. К счастью, в этот момент подошла Джейн Проузер – ты ее знаешь! – высокая, костлявая особа, увлекающаяся «евгеникой». Она блестяще исполнила роль пугала. Как только она заговорила своим высоким, скрипучим голосом, его как ветром сдуло. Я попила чаю с Проузер – то еще удовольствие, потому что она принялась подробно описывать уродства и страдания детей, для которых было бы лучше «не родиться на белый свет», как однажды в домашней ссоре воскликнула моя горничная. Мне удалось от нее избавиться, когда она доела все сэндвичи с крессом и помидорами, а я принялась читать ворох писем, которые получила из-за границы. Надо сказать «большое спасибо» моим зарубежным партнерам по переписке. Они хорошо пишут, без ошибок, и у них всегда есть рассказать что-нибудь интересное. Одно письмо пришло от моей хорошей парижской подруги Бланш де Руайе, она прислала мне любопытное объявление, появившееся во всех французских газетах. Я вложила его для тебя, ведь ты у нас такая «ученая». Возможно, оно тебя заинтересует. Формулировки довольно странные и какие-то загадочные. Тем не менее податель выкупил половину колонки во всех главных парижских газетах и повторил текст объявления на пяти языках – французском, итальянском, испанском, русском и английском. Похоже на ловушку или розыгрыш. Мир кишит всякими жуликами, даже в сфере науки. А теперь напомню еще раз: если твои папа с мамой опять взбрыкнут и дадут волю своему закоренелому эгоизму, немедленно приезжай ко мне. В моей уютной квартирке хватит места для нас двоих, мы прекрасно заживем вместе. О деньгах не беспокойся. С твоими способностями и знанием языков ты быстро найдешь какой-нибудь заработок – я тебе подскажу, что делать. Тебе пора подумать о своей выгоде, ты же не хочешь всю жизнь успокаивать папочку и ублажать мамочку? Чувство долга, я понимаю, но ведь это тоска смертная! Боюсь, сколько твою мамочку ни ублажай, это не вернет ей нормальные размеры, и уж тем более ничто не может исправить отвратительный нрав твоего папочки, прячущийся под прикрытием «манер» и готовый выскочить наружу, как чертик из табакерки, по малейшему поводу. Нам надо сказать «спасибо», Ди, что мы не замужем. Представь себе жизнь с таким мужем, как твой папа. Одно мучение! Мы обе не смогли бы найти утешение в обжорстве, как твоя мама. Мы скорее умерли бы, чем посвятили бы все свои интересы бобам и спарже. Мы скорее взошли бы как мученицы на эшафот, но не допустили бы, чтобы нашу грудь распирал восторг от фаршированной жареной свинины. О да! Нам, старым девам, есть за что сказать «спасибо». Мы можем спокойно спать в своей постели, зная, что нас не разбудит в неурочный час храп «высшего» животного, напоминающий хрюканье борова. Мы достаточно умны, чтобы зарабатывать кое-какие деньги, которые можем тратить, не отчитываясь, почему платье, которое ты носила четыре года, считается поношенным и нуждается в замене. Я могу исписать много страниц хвалой блаженству и выгодам незамужнего состояния женщины, но лучше приберегу энергию до нашей встречи. Пусть она состоится поскорее. Не забывай: я всегда к твоим услугам как твоя добрая подруга и сделаю все на свете, чтобы вызволить тебя из домашней упряжи. Старики, которые тебя «погоняют», не могут и не хотят видеть, какая у них терпеливая, добрая, заботливая и умная дочь, и не заслуживают тебя иметь. Пусть потратят лишние деньги на экономку, которая, конечно, будет их обманывать (и неплохо нагреет руки!), зато ты освободишься. Уезжай! Неважно как, откуда или когда. Иначе будешь ишачить всю жизнь. Ты свое уже отработала – уезжай! Послушайся доброго совета любящей тебя подруги.

Когда Диана дочитала письмо до конца, на ее лицо легла тень серьезной задумчивости. Ее тревожили собственные мысли. Остроумные замечания Софи насчет ее родителей, конечно, были точны и заслуженны, и все-таки мать и отец – это мать и отец. Поразительно, что эти слова вопреки «государственному» образованию до сих пор сохраняют свое сентиментальное значение. Мать в низших сословиях часто бесцветна, а в высших представляет собой легкомысленную мотовку. Отец из трущоб, возможно, лупит детей до посинения, а отец из Мейфэр проявляет к ним полное безразличие. Но мать и отец, как бы мало они ни заслуживали это звание, все-таки пользуются у своих отпрысков безотчетным вниманием и остаточным уважением. Однако «образование» сомнительного типа из кожи вон лезло, чтобы лишить родителей этого уважения, и, похоже, молодое поколение вскоре достигнет таких высот учености, что начнет забывать отца и мать, как полностью оперившиеся птенцы забывают своих родителей, вытолкнувших их из гнезда и научивших летать. Диана, напротив, была старомодна, обладала привязчивой натурой и делала жалкие потуги, пытаясь убедить себя, что папа и мама, в принципе, добрые люди и в глубине души любят своего единственного ребенка. Это был чистой воды самообман, но другой надежды и веры в этом жестоком мире у нее не было, и она не хотела их терять. Малейшее проявление чуткости со стороны старого нахохленного терьера в человечьем облике, ее отца, повергло бы Диану к его ногам и сделало бы ее еще более покорной рабыней его капризов, чем прежде. Если бы мать хоть раз любовно обняла ее, это растрогало бы Диану до слез радости и благодарности и удвоило бы ее безоговорочную, бескорыстную преданность жупелу своего долга. Но за целый год она не видела подобных знаков внимания или поощрения, и Диане было теперь чудно2 вспоминать, что в молодости, когда ей еще не исполнилось двадцати лет, отец называл ее своей «прекрасной доченькой», а мать выбирала для «любимого чада» красивые платья. Молодость дочери и перспектива замужества сильно подогревали родительскую заботу. Теперь же, когда она вступила в роковой промежуток «среднего возраста» и безнадежно застряла в девках, красивые платьица, «прелестная доченька» и «любимое чадо» ее молодости исчезли вместе с шансами на выход замуж. Ничего не попишешь.

Добравшись в мыслях до этой точки, Диана тихо, не отдавая себе отчета, вздохнула. Она машинально свернула письмо Софи Лэнсинг, но тут заметила, что из конверта выпала на пол полоска газетной бумаги. Диана повернулась в шезлонге и нагнулась, чтобы ее поднять, а подняв, сообразила, что это было то самое объявление на пяти языках, о котором писала подруга. Диана бросила на него рассеянный взгляд, потом присмотрелась повнимательнее – ее интерес привлекли необычные формулировки. Перечитав объявление несколько раз, она в полной мере ощутила его притягательную силу. В газетной вырезке говорилось следующее:

Ученому, занятому очень важной и сложной работой, требуется ассистентка и сотрудница, смелая и решительная женщина зрелого возраста. Она должна обладать хорошими знаниями в области современной науки, не страшиться опасных экспериментов и не бояться риска при поиске открытий, которые могут принести пользу человечеству. Она будет окружена личной заботой, вниманием и учтивостью, за ее услуги будет выплачиваться солидное вознаграждение, ей будут предоставлены полный пансион и проживание в элегантных апартаментах, которые будут находиться в ее полном распоряжении. От нее потребуется полностью посвятить себя на один-два года изучению сложных проблем химии, о которых она должна обязаться никому не рассказывать. Кандидатка должна иметь хорошее образование, особенно в области иностранных языков и литературы, и не быть связанной какими-либо делами, способными отвлечь ее внимание от серьезной подготовки, в которой ей предстоит принять участие. Письменные ответы на это объявление не принимаются. Каждая соискательница должна лично, без сопровождения явиться с 6 до 8 утра во вторник или пятницу по адресу:

Чем больше Диана изучала непонятное объявление, тем более удивительным и захватывающим оно ей казалось. Часы приема соискательниц – с шести до восьми утра – и те были непривычны, все формулировки дышали загадочностью и необычностью.

«Возможно, Софи права, и это всего лишь какая-то ловушка, – подумала Диана, – но, на мой взгляд, предложение выглядит как настоящее. Вряд ли этот доктор Федор Димитриус быстро найдет нужную женщину. Хорошая зарплата и жилье, конечно, звучат заманчиво, однако редкая женщина не испугается риска, связанного с изобретениями и открытиями современной науки. Некоторые из них откровенно ужасны!»

Диана еще раз внимательно прочитала объявление и, поднявшись, заперла его вместе с письмом Софи Лэнсинг в ящике стола. Она просмотрела остальную почту – других интересных писем не было. Одно содержало запрос о характеристике на служанку, другое – вопросы о выкройке блузки, третье – рецепт особенного джема «с любовью к вашей милой доброй мамочке».

Она отложила письма в сторону, заложила руки за голову, сладко потянулась и невольно еще раз поймала свое отражение в зеркале. На этот раз Диана осталась более довольна собой. Свисающие до пояса волосы были полны света, которому придавали дополнительную яркость проникавшие в окно солнечные лучи; посадка и текучесть белого «домашнего платья» из тонкой монашеской ткани смягчали усталое выражение лица и глаз до уровня, граничащего с миловидностью. На мгновение из зеркала выглянул светлый призрак молодой Дианы, пробудивший жгучие слезы сожаления. Легкий стук в дверь прервал невеселый ход мыслей, вошла служанка Грейс Лори с изящным маленьким подносом, на котором стояла чашка чая.

– Я только что отнесла чай в спальню миссис Мэй, – сообщила она, – и подумала, может быть, вам тоже захочется выпить чашечку.

– Вы настоящее сокровище, Грейс! – Диана присела, принимая угощение. – Что мы все будем делать, когда вы выйдете замуж?

Грейс со смехом закинула назад голову.

– Время еще есть, мисс, – ответила она. – Мой жених не торопится, да и я тоже. Стоит выйти замуж, и тебе крышка – никакой больше радости. Тяни до конца своих дней лямку, стирай, готовь, шей, никакого просвета.

Диана с улыбкой посмотрела на камеристку, прихлебывая чай.

– Если таков ход ваших мыслей, вам не следует выходить замуж.

– Ах нет, еще как следует! – Грейс снова рассмеялась. – Такой, как я, нужен домашний очаг и муж, который будет работать вместо меня. Я не боюсь служить до конца своих дней, но лучше обшивать и обстирывать своего мужа, чем кого-то еще.

– Но вы же его любите, не так ли?

– Там нечего особенно любить, – подмигнула Грейс. – С его внешностью на него никто не позарится. Я о любви вообще не думала. Главное, иметь теплый, уютный дом и побольше еды. Хороший муж – это мужчина, который все это может дать и сохранить. А любовь… это все чепуха на постном масле! Я всегда говорила: не думай о мужчине больше, чем о пыли под ногами.

Столь глубокомысленное высказывание вызвало у Дианы прилив веселья. Она смеялась, не в силах остановиться, и смех ее звучал нежно и свежо, как звон колокольчиков. Голос у нее, как уже говорилось, был очарователен, и когда она говорила или смеялась, рассыпался на маленькие музыкальные рулады.

– Ох, Грейс, Грейс, – выговорила она наконец. – Вы такие смешные слова выбираете. Надо запомнить эту фразу наизусть. Как вы сказали? Не думай о мужчине больше, чем о пыли под ногами? Блестяще! Вы в самом деле так думаете?

Грейс энергично закивала.

– Ну конечно! Я не собираюсь слишком переживать из-за мужчины. В мужчине всегда есть что-то от избалованного ребенка. То, что само дается в руки, он не ценит, а по тому, что не может получить, плачет. Вы увидите, что это так, мисс Диана.

– Да, я думаю, вы правы. Вполне правы, Грейс. – Подняв глаза, Диана медленно и с некоторой грустью сказала: – Вероятно, люди говорят правду: мужчины больше любят плохих женщин, чем хороших, и когда женщина насквозь эгоистична, тщеславна и безрассудна, когда она относится к мужчине с полным безразличием и презрением, он восхищается ею намного больше, чем той, кто любит и хранит верность.

– Точно! – уверенно воскликнула Грейс. – Взять хотя бы миссис Поттер-Барни, ту, что дешевые газетки называют «прекрасной миссис Барни». Я знаю одну горничную, которой другая горничная рассказывала, что эта дама берет пятьсот гиней за поцелуй! А леди Уэстервик берет по нескольку тысяч фунтов за…

Диана вскинула ладонь. Она все еще улыбалась, но уже с оттенком строгости.

– Достаточно, Грейс!

Камеристка виновато кашлянула и замолчала.

– Мать все еще в постели? – спросила Диана.

– Да, мисс. Она пролежит в кровати, пока не позвонят одеваться к ужину. А мистер Мэй заснул с газетой в саду.

Диана опять засмеялась чистым, прелестным смехом. Сонные привычки родителей были потешны и скрашивали быт.

– Ну хорошо, Грейс, – сказала она. – Раз для меня нет занятий, пойду погуляю. Если меня спросят, вы знаете, что сказать.

Грейс, кивнув, вышла. Диана задумчиво допила чай, затем, решив выбросить из головы мысли о прошлом, приготовилась идти гулять. Близился прекрасный вечер, теплый и яркий, и вместо порядком изношенного темно-синего льняного платья Диана надела простое белое – этот цвет шел ей намного больше мрачного индиго, – дополнив наряд простой соломенной шляпкой и белым солнечным зонтиком от солнца. Спустившись вниз, она вышла в сад. Ей не хотелось встречаться с отцом, которого она заметила сидящим в простом кресле на лужайке под широкими лапами кедра. Мистер Мэй дремал, удобно закинув одну ногу на другую и стыдливо прикрыв расстегнутый на животе жилет ежедневной газетой. Возле его носа начала кружиться любопытная пчела, мистер Мэй попытался отогнать ее взмахом руки, открыл глаза и увидел на траве фигуру в белом.

– Кто там? Что там? – резко спросил он. – Кто это крадется, словно привидение? Это ты, Диана?

– Да, я, – ответила она и подошла ближе.

Отец смерил ее небрежным взглядом, фыркнул и язвительно улыбнулся.

– Боже! Как мы расфуфырены! Я уж подумал, какая-то девушка пришла от соседей передать карточку твоей матери. Почему ты в белом? На свадьбу вырядилась?

Диана покраснела до корней прекрасных волос.

– Это одно из моих платьев для стирки.

– Вот как? Я предпочитаю, чтобы ты носила темные тона. Они больше подходят к… твоему возрасту. Белое должны носить только молодые люди.

Мистер Мэй широко зевнул.

– Очень молодые люди, – добавил он, опуская веки. – Попытайся запомнить.

– Миссис Росс-Персиваль носит белое, – тихо возразила Диана. – Ты всегда ею восхищаешься. А ей уже шестьдесят, если не больше.

Мистер Мэй открыл глаза и подскочил в кресле.

– Миссис Росс-Персиваль очень красивая женщина! – огрызнулся он. – Одна из самых красивых дам в обществе. И она замужем.

– О да, она уже бабушка, – с улыбкой пробормотала Диана. – Но ее ты бы не попросил не носить белое.

– Боже мой, разумеется, нет! Это меня не касается. О чем ты? Она не моя дочь.

Диана засмеялась красивым, нежным смехом.

– Совершенно верно, бедный папа. Это было бы ужасно. Будь она твоей дочерью, ты бы выглядел совсем старым. Но ты, возможно, был бы не против, ведь она так красива, на твой взгляд.

Мистер Мэй почувствовал, что над ним иронизируют, и уставился на Диану сердитым взглядом.

– Да, она красива, – твердо заявил он. – Отрицать это возьмется только завистливая женщина.

Диана снова засмеялась.

– Хорошо-хорошо, красива. В парике и во всем остальном.

Диана пошла прочь и, выходя из тени под кедром на освещенную солнцем траву, раскрыла зонтик.

«Совсем от рук отбилась, – подумал ее отец, провожая дочь глазами и с удовлетворением подмечая «манерность» в ее на самом деле естественной походке. – Если она начнет играть в такие игры, с ней никакого сладу не будет. Нет ничего хуже, когда старая дева переходит черту или начинает черт знает что воображать о себе. Чего доброго, еще решит, что в нее кто-то влюбился!»

Он презрительно фыркнул и приготовился снова предаться дреме. Тем временем Диана вышла из сада и ровным шагом направилась быстро, но без спешки к берегу моря. В этот послеобеденный час пляж был особенно мил – начался прилив, длинные, сверкающие волны набегали одна на другую гладкими полосами серебра. Участки мокрого песка сияли чистым золотом. В воздухе были разлиты нега и тепло, но не ощущалось духоты. Подняв глаза к мирному голубому небу, выгнутому над мирным голубым морем, словно защитный купол, одинокая женщина на мгновение еще острее почувствовала свою ненужность. Она болезненнее, чем когда-либо, ощутила: ей не к кому обратиться за добрым словом. По крайней мере, в собственном доме не к кому. У нее было мало друзей, Софи Лэнсинг – самая близкая подруга, но Софи вела настолько активную жизнь и направляла свою энергию в такое количество русл, что с ней невозможно было по-настоящему сблизиться или поддерживать постоянное общение.

«Пока я жива, – мысленно произнесла Диана, – до меня никому не будет дела. Это следует четко понять. А когда я умру, то, если попаду в рай, там тоже никому до меня не будет дела, а уж в аду тем более». Мысль ее насмешила, но на глаза навернулись слезы. «Как странно не иметь никого на земле, в раю или в аду, кому ты была бы нужна. Интересно, много ли таких, как я? А ведь я никогда не делала ничего дурного или злого, чтобы заслужить такую нелюбовь».

Она вышла к маленькой, глубокой бухте, живописно окруженной высокими, массивными скалами с вершинами, покрытыми ползучими растениями, травой и цветами. Хотя море не волновалось, прилив, зажатый узким входом в бухту, превращался в довольно напористые волны, набегавшие и отступавшие с мелодичным гулом и шипением. Идти дальше было опасно и неразумно. «Любая такая волна в одно мгновение унесет тебя прочь», – подумала Диана и поднялась по пляжу дальше последних отметин, оставленных водой, чтобы присесть на обломки старой лодки. Она сидела, позволяя бродить в голове туманным мыслям о вероятном будущем. Идея поездки к Софи Лэнсинг выглядела вполне приемлемой, но Диана прекрасно знала, что родители примут ее в штыки. Мать скажет, что не сможет без нее обойтись, а отец недовольно заявит: «Я для кого снимал этот дом на море? Я снял его из чистого добросердечия и бескорыстия, чтобы ты и твоя мать могли провести здесь лето, а ты вдруг решила уехать. Хороша награда за мою доброту!»

Если бы кто-нибудь заметил, что, снимая дом у моря, он думал только о собственном удобстве и выбрал его главным образом потому, что рядом находились поле для гольфа и клуб с бильярдной и что он при этом вообще не брал в расчет жену и дочь, он бы страшно возмутился. Мистер Мэй всегда видел себя исключительно в ореоле справедливости, щедрости и благородства. Диана хорошо изучила его «слабости», одновременно смеясь над ними и досадуя на них.

«Бедный папа! – мысленно вздыхала она. – Он был бы намного более приятным человеком, не будь он таким эгоистом. Но его, пожалуй, не переделаешь».

Взвесив в уме все «за» и «против», Диана пришла к выводу, что, если оставить мать наедине с превратностями быта в чужом доме и чужих окрестностях, где торговцы не привыкли к расплывчатым представлениям достойной дамы о ведении домашнего хозяйства, например заказам продуктов для ужина за два часа до того, как ужин должен стоять на столе, и прочим подобным мелочам, на кухне воцарится хаос.

«В конце концов, мне грех быть недовольной, – подумала Диана, вскинула голову и обреченно улыбнулась спокойному морю. – Здесь так хорошо. Можно много читать, шить, можно закончить мой гобелен, проштудировать чудесный трактат об эфирных вибрациях…»

Отчего-то вдруг перехватило дыхание. Диана почувствовала странное нарастающее волнение, словно «эфирные вибрации» затронули и заставили колебаться ее собственные нервы. В ушах зазвучали отрывки из объявления, как если бы их рядом читал чей-то голос: «Она должна обладать хорошими знаниями в области современной науки, не страшиться опасных экспериментов и не бояться риска при поиске открытий, которые могут принести пользу человечеству».

Диана поднялась, немного испуганная, ее щеки зарделись от пробежавшего по жилам необъяснимого возбуждения.

– Как странно, что я сейчас вдруг подумала об этом, – сказала она. – Спрашивается… – Она рассмеялась. – Спрашивается, не подойду ли я доктору Федору Димитриусу?

Мысль восхитила ее – она была так свежа, неосуществима и нелепа. Тем не менее идея застряла в уме Дианы, вызвав блеск в глазах и румянец оживления на лице, и она медленно двинулась к дому в состоянии мечтательного транса.