В то время как Димитриус мучился психологическим вопросом, на который не находил удовлетворительного ответа, Диана была счастлива и не испытывала никаких сомнений и страхов. Оставшись одна в своих комнатах, она открыла в себе необычное ощущение полновластия и превосходства. Оно было совершенно новым, но не казалось неестественным. Диана сознавала то, что провела четыре дня практически в состоянии анабиоза сродни индийскому факиру, позволившему закопать себя в землю на время, достаточное для того, чтобы над ним выросла кукуруза. Она огляделась вокруг, узнавая знакомые предметы – свои собственные и те, что принадлежали семье Димитриуса, проходя мимо, погладила пианино, выглянула в открытое окно на темное, звездное небо, затем вернулась в спальню, где включила электрический светильник и рассмотрела себя в зеркале. Красота улыбалась ей каждой линией и изгибом тела, каждым движением. Она критически разглядывала свое отражение, как посетитель музея разглядывает картину, восхищаясь блестящей мягкостью и сиянием своего загадочного одеяния. После нескольких мгновений тихого самосозерцания она вспомнила о более приземленных вещах, подошла к шкафу и достала розовый палантин, подаренный Софи Лэнсинг.

– Интересно, – со смехом сказала Диана, – что бы сказала Софи, если бы могла видеть меня в эту минуту? Но как сейчас далеки от меня такие, как она!

Стоя перед зеркалом, Диана легким движением освободилась от «мантии», позволив ей упасть на пол. Нагая, как жемчужина, она на мгновение замерла, взирая на самую прекрасную модель женского совершенства, какую кто-либо когда-либо видел с тех пор, как скульптор изваял мраморную богиню Венеру Медичи. Но при этом она не чувствовала ни удивления, ни восхищения, ее не коснулась даже тень тщеславия или самодовольства. Самое удивительное было то, что Диана воспринимала свою красоту как совершенно естественный атрибут, красота стала частью ее природы, вроде способности дышать, о которой человек не задумывается. Она переоделась, накинула розовый палантин и уложила волосы, снова став Дианой Мэй, но только совершенно не похожей на прежнюю. Услышав, как Вашо вошел в гостиную, и заглянув в нее, она увидела, что слуга накрывает маленький столик, ставя на него дичь, фрукты и вино. Негр перехватил ее взгляд в полуоткрытой двери, отделявшей спальню от гостиной, замер, смутился и сделал восточный жест, выражающий крайнюю степень подобострастия.

– Бедный Вашо! – произнесла Диана, приближаясь. – Как странно, что вы боитесь меня. За кого вы меня принимаете? Не нужно меня бояться!

Ни одна богиня, внезапно спустившись с небес на землю, не могла бы выглядеть более величественно и благодетельно, и Вашо быстро дал понять жестами, что он в ее полном распоряжении.

– Нет, вы слуга вашего хозяина. Он будет нуждаться в вашей помощи, когда я уеду.

На лице негра отразилось внезапное смятение, и Диана рассмеялась.

– Да-да, когда я уеду. И это случится очень скоро. Я создана для всего мира.

Вашо в отчаянии закатил глаза, делая красноречивые, умоляющие знаки.

– Вам будет жаль? Да, я вижу. А теперь ступайте, вас ждут внизу. Глупо о чем-то жалеть.

Она улыбнулась; слуга, пятясь, вышел с совершенно потерянным видом. Оставшись одна, Диана пригубила вино, но тут же поставила бокал обратно на стол.

– Какой странный вкус! Мне оно раньше нравилось, но теперь не нравится. Я не хочу пить и есть. Ничего не хочу. Мне достаточно дышать.

Она медленно двигалась с изысканной, текучей грацией – идеальный образ прекрасной императрицы; розовая накидка, отороченная белым мехом, развевалась за ней, как царская мантия. Наконец, сев у окна, вдохнула теплый летний воздух и стала наблюдать, как луна поднимается из белой пены облаков – продолжения альпийских снегов. Мысли ее были ясны, сознание работало в полную силу. Обладая новым пониманием своей сути, новым интеллектом, Диана мысленно разложила себя на части и исследовала каждую из них под психологическим микроскопом.

– Надо разобраться в своей личности, – произнесла она вслух. – Я Диана Мэй и в то же время перестала ею быть. Прежняя изношенная оболочка моей личности исчезла. Я обнаружила в себе другую, чужую личность, но в то же время я непостижимым образом все та же, настоящая Диана. Та, которую в слезах искала, сколько себя помню. И кого представляла себе в виде души, покидающей мое мертвое тело. Теперь я облачена в покровы жизни, сделанные из странного нетленного материала. Происходящее со мной невозможно описать или понять, но я свободна от боли и грубости, и, что еще важнее – от каких-либо эмоций.

Диана остановила поток интригующих мыслей, глядя на божественную красоту ночи.

«Да, – продолжила она про себя, – это самое странное. У меня нет никаких эмоций. Это результат научной работы, а значит, в такое же состояние смогут войти все, готовые его принять. Я смотрю на сад и лунный свет, но не так, как раньше. Они не пробуждают во мне чувства, просто кажутся естественной частью меня самой. Они не вызывают какого-то особого ощущения, помимо понимания, что их жизнь устроена так же, как моя собственная, и что они существуют со мной и для меня. Если разобраться в себе до конца, то в основе моего сознания лежит сила, действующая слепо и без определенной цели».

Она еще раз остановилась в попытке освободить разум от навязчивых или туманных воспоминаний.

«Этот мужчина, Федор Димитриус, одно время привлекал мой интерес. Его безграничный эгоизм и черствая поглощенность своими исследованиями почти причиняли мне боль. Но теперь он меня совершенно не интересует. Его мать – добрая простая, глупая и благомыслящая женщина, но я не смогу с ней долго оставаться. О ком еще следовало бы помнить?»

Она вдруг рассмеялась.

«О папе с мамой – вот кого не стоит забывать. Моих милых, респектабельных родителей, заботившихся обо мне, пока я представляла интерес для них, и у кого я начала „мешаться под ногами“, как только этот интерес угас. Легкомысленный папа! Разве он не захотел бы омолодиться и стать новым Фаустом, любвеобильным и безжалостным к чужим чувствам, кроме своих собственных? О да, о папочке не следует забывать. Теперь я достаточно молода, чтобы носить белое. Надо сразу же встретиться с ним после возвращения в Англию – еще до того, как траурное платье мамочки потеряет свежесть».

Диана вновь рассмеялась, в глазах и на губах засияла радость, на щеках выступили очаровательные ямочки. Но потом вмиг посерьезнела, почти нахмурилась и выпрямилась, словно ее побудила к действию какая-то мысль. Она непроизвольно сжала в кулак пальцы одной руки.

– Достопочтенный капитан Реджинальд Клив! – с презрением произнесла она. – Вот кого еще нельзя забывать. Или его жену и поразительно уродливых, глупых детей. Мне обязательно нужно посмотреть на них всех. И не только мне, они тоже должны меня увидеть.

Пальцы разжались. Ясные, сверкающие глаза вновь остановились на открытом окне и лунной ночи за ним.

«И все же так уж ли важно мстить? – подумала она. – Мстить букашке, червяку, низкой душонке, которую я когда-то боготворила? Да, важно! Боги знают: лгунов и предателей необходимо наказывать. Когда мир наполнится скверной и фальшью, разразится великая очистительная война. Поэтому, если кто-то разрушает чье-то счастье, то и его собственное счастье должно быть разрушено».

Диана покончила с размышлениями и, заметив, что часы показывают уже десять вечера, выставила маленький столик с нетронутыми деликатесами за дверь в коридор антресольного этажа, затем заперлась на ночь, приготовившись лечь спать. В ее «новом» разуме вдруг мелькнуло тревожное сомнение – а сможет ли она теперь молиться? Она строго отчитала себя за такие мысли.

– Все от Бога, – произнесла она. – Что бы со мной ни сделала наука, ничто не происходит помимо Его воли. Ему подвластны солнце и воздух, свет и огонь. Ему подвластна и я. Кого мне еще благодарить, как не Бога?

Диана опустилась на колени и медленно проговорила хорошо знакомые слова «Отче наш» тихим голосом, полным смирения и преданности. Любой, кто застал бы ее за этой молитвой, подумал бы:

Коснувшись головой подушки, Диана заснула сладким сном ребенка, так же легко дыша и так же провалившись в совершенно бессознательное состояние, где нет сновидений.

Утром она проснулась отдохнувшей, более сильной и собранной, чем раньше. Одевшись в свое обычное белое батистовое платье, она стала похожа – если не духовно, то физически – на простую девушку, милую, стройную, как тростинка, прекрасную, как лилия, излучающую каждым движением и мимикой совершенно необыкновенную красоту. После завтрака, полная нетерпения, любопытства и заботы, пришла мадам Димитриус. Завидев Диану, она остановилась как вкопанная и задрожала так сильно, что ее пришлось поддерживать, обняв за плечи. Пожилая дама, побелев, испуганно оттолкнула Диану.

– Не трогайте меня, пожалуйста! – сказала она слабым, дрожащим голосом. – Я… я не ожидала такое увидеть! Это работа дьявола! Ох, мой сын, мой сын! Им овладели силы зла. Да спасет его Бог! Нет! Нет! – Когда Диана с неизменно прекрасной улыбкой, терпением и симпатией попыталась возразить, старушка перебила ее: – Что бы вы ни сказали, это ничего не изменит. Такое невозможно сделать, не преступив Божьи законы. Вы… вы не Диана Мэй! Вы другое существо – не из плоти и крови.

Диана выслушала тираду с мягким терпением.

– Вполне возможно, что вы правы, – спокойно ответила она. – Но из чего бы я ни была сделана, этот материал принадлежит Богу, ибо без Него ничто не может существовать. Даже дьявол не существует в отрыве от Бога.

Мадам Димитриус издала сдавленный крик и разразилась истеричными рыданиями.

– Ох, не говорите со мной! Не говорите со мной! – причитала она. – Мой сын, мой сын! Мой Федор! Его душа стала добычей какого-то злого духа. И вы кажетесь мне лицом и голосом этого духа. Вы прекрасны, но не обычной женской красотой. Его наука дала ему некую странную власть. Эта власть вы и есть. Вы обрекаете его на гибель! – Заламывая руки, она простонала: – Я хочу уйти! Я хочу уйти!

Повернувшись, она бросилась к выходу из комнаты.

Диана не стала ее останавливать. Ее прекрасные глаза наполнились удивленным состраданием.

– Бедная женщина, – едва слышно произнесла она. – Бедная слабая, измученная душа.

И вдруг мелодичным и громким голосом решительно заявила:

– Дорогая мадам, вы напрасно переживаете. Вам незачем меня бояться. Я не причиню вам зла. А что касается вашего сына, он сам хозяин своей судьбы. Федор полагает, что управляет ею только он сам. Я не буду препятствовать ни ему, ни вам, потому как навсегда вас покидаю. Я отдала себя в его распоряжение, служила ему объектом для опытов, он не может обвинить меня в непослушании. Его эксперимент увенчался успехом. Поэтому мне здесь больше нечего делать, я ему больше не нужна. Обещаю уехать как можно скорее. И если, как вы говорите, я не человек, то тем хуже для человечества.

Она улыбнулась, ее поза и лицо выражали поистине царственное торжество. Мадам Димитриус дошла до выхода и, взявшись за дверную ручку, обернулась к Диане с явным ужасом. Она смогла лишь проговорить:

– Извините меня, если я выразилась неуместно и резко, но вы… вы не Диана Мэй, которую я знала. Диана становилась моложе и прекраснее под влиянием моего сына, но вы! Вы совсем юны. И я чувствую… я знаю, что вы не человек.

В глазах Дианы мелькнула тень презрения.

– Человеческая натура кажется вам таким ценным достоянием?

Этот вопрос окончательно добил мадам Димитриус. С отчаянным восклицанием она торопливо открыла дверь и слепо выбежала в коридор, прямиком угодив в объятия сына, направлявшегося на половину Дианы.

– Что с тобой, мама? – воскликнул он.

Диана стояла и смотрела на них из полуоткрытой двери, словно юный ангел у райских ворот.

– Ваша мать испугалась меня, – мягко объяснила она. – Она говорит, что я не человек. Возможно, она права. Однако прошу вас успокоить ее – у меня нет дурных намерений в отношении вас обоих. И я уеду, как только вы позволите.

Ученый сдвинул брови.

– Мама! – с упреком произнес он. – Ты так держишь свое слово? Я тебе доверился, ты видишь, что мой великий эксперимент увенчался успехом, и это твоя награда?

Мадам в отчаянии прижалась к нему.

– Федор, Федор! – заплакала она. – Мой сын, мой единственный ребенок. Не обвиняй меня, свою мать! Я люблю тебя, Федор! А любовь учит многому. Ох, сын мой! Твоя наука создала нечто не от мира сего. Существо без чувств, без эмоций. Это не Диана!

Пока она говорила, ее лицо побледнело, она взмахнула руками, как будто сражалась с невидимым врагом, и упала в обморок.

Димитриус быстро подхватил ее и уложил на диван в гостиной. Диана поспешила на помощь, ловко, заботливо смочив холодной водой лоб и руки старушки. Когда к мадам начало возвращаться сознание, Диана прошептала:

– Мне лучше уйти. Я не хочу ее больше пугать. Она не должна меня видеть, когда придет в себя. Вы понимаете? Бедная пожилая женщина! Она вообразила, что я не человек и несу вам погибель. – Она улыбнулась. – Вы тоже так думаете?

Ее красота сияла, словно нестерпимо ослепительный свет. Сердце Димитриуса бешено стучало, но он не смотрел на свою подопечную и молча склонился над неподвижным телом матери, занятый приведением ее в чувство.

Диана подождала минуту, затем добавила:

– Вы согласны подготовить мой отъезд как можно скорее? После того, что сказала ваша мама, мне не стоит здесь задерживаться.

Только тогда ученый поднял на нее черные глаза, полные грусти и напряженности.

– Я все устрою, – ответил он. – Чем быстрее мы расстанемся, тем лучше.

Диана еще раз улыбнулась, быстро прошла в свою спальню и заперла дверь на ключ. Мадам Димитриус медленно пришла в себя и тревожно осмотрелась вокруг.

– Она ушла?

– Да, – с нескрываемой горечью ответил Федор. – Ушла. И скоро уедет. Ты выгнала самое прелестное существо на свете. Мое творение! Из-за тебя она покинет меня и больше никогда не вернется. И ты еще говоришь, что любишь меня!

– Люблю. Конечно, люблю! – со слезами на глазах воскликнула старушка. – Ах, Федор, я люблю тебя так, как никто не любил и не будет любить. От имени своей любви я заявляю права на твою душу! Я не позволю силам зла завладеть ею! Я заявляю права на нее перед Богом!