Утро следующего дня выдалось безоблачным, солнце пекло на протяжении всего самого длинного и погожего дня лета. Непрерывная жара вызывала вялость и подавленность, и, хотя все окна и двери шато Фрагонар были открыты настежь, мадам Димитриус, несмотря на слабые волны свежести, спускавшиеся с заснеженных гор, не находила себе места от гнетущей духоты и нехватки воздуха.

– Как там Диана? – спросила она, когда ее сын, одетый в прохладный белый льняной костюм, вернулся к обеду из сада.

– Я уверен, что с ней все в порядке, – спокойно ответил он. – Она ни на что не жаловалась.

– Надеюсь, ей не на что было жаловаться, – нервно произнесла пожилая дама. – Ты обещал, Федор, что не позволишь ей страдать.

– Я обещал, что, если она будет недовольна или почувствует боль, я сделаю все, что в моих силах, чтобы она не страдала. Но до сего момента она не ощущала себя несчастной и не испытывала боли.

– Ты уверен?

– Да.

Стоявший рядом Вашо вопросительно посмотрел на него с ужасом в глазах. Мать же взирала на сына с молчаливым обожанием, которого тот, впрочем, либо не замечал, либо не хотел замечать. Глядя на его чистое, умное лицо, приобретшее еще большую притягательную силу за счет душевного напряжения и задумчивости, она невольно чувствовала гордость за него. Димитриус перехватил ее пытливый, влюбленный взгляд и улыбнулся в ответ.

– Ты не считаешь, милая мама, – сказал он, – что я заслуживаю, по крайней мере, часть того сочувствия, которым ты столь щедро осыпаешь мисс Мэй, кто, по сути, нам совершенно чужая? Ты не допускаешь мысли, что я тоже могу страдать? Вспомни, пожалуйста, что я начал эти поиски еще двадцать пять лет назад и за это время ни дня не давал своему разуму покоя, пока не разгадал загадку. Теперь, когда я сделал все, что в человеческих силах, понимаешь ли ты, какое адское отчаяние охватит меня, если случится провал?

– Не случится.

– В любой научной области на одну победу приходится миллион провалов. Смею ли я утверждать, что я один из миллиона? Мне посчастливилось найти послушную, покладистую и чрезвычайно смелую подопечную. Иногда я даже задаюсь вопросом, не окажется ли ее смелость слишком неподвластной для меня? Диана – женщина с характером, сильная натура и умеет подавлять эмоции. Но она попала в бесхарактерный дом.

– Бесхарактерный? Как ты можешь так говорить о нашем доме?

– А как же иначе? Какую игру характера можно ожидать от людей, столь эгоистичных, как ты и я? Ты ни о чем в жизни не думаешь, кроме меня, непредсказуемого и недостойного сына. Я ни о чем не думаю, кроме научной работы и ее результатов. Ни ты, ни я не интересуемся человеческими делами и людьми как таковыми. Ни один писатель, сочиняющий роман, не найдет в нас ничего, за что бы мог зацепиться, потому что мы ни с кем себя не связываем. Мы позволяем людям бывать у нас, но нам в реальности нет до них дела, и, если они вдруг перестанут появляться, мы не обидимся.

– Ну, в этом отношении Диана, по ее словам, столь же безразлична к людям.

– Это так, но ее безразличие вряд ли врожденная черта. Она не отдает себе отчета в том, откуда оно взялось и что означает. Ее истинный характер и темперамент напоминают глубокое озеро, поверхность которого после неожиданного резкого похолодания на время сковал лед. У нее есть эмоции и побуждения, но она их жестко подавляет. Ее заботят вещи, но она этого не сознает. И в любую минуту может понять, как много у нее власти…

– Но эту власть дал ей ты.

– Верно. Возможно, я вложил меч в руки человека, одержимого жаждой убийства. Правда, ее сила будет психологического свойства, над которой пошло смеются приземленные мужчины. Я над ней не смеюсь, потому что знаю, какая могучая сила скрыта под покровом плоти и крови. Боже! Как изменился бы мир, живи все мы по велению духа, а не по велению тела! Если бы мы перестали обжираться и вести себя, как животные в течке, и выбирали только самое чистое и необходимое для того, чтобы поддерживать здоровье тела и разума, мы вернулись бы в рай!

– Если твой эксперимент закончится так, как ты предполагал, что будет потом? Ты отпустишь Диану?

– Она уйдет, независимо от моих попыток удержать ее. Ее часть договора будет выполнена.

Мадам замолчала. Димитриус, словно утомившись от беседы, поднялся и вышел из комнаты. Выйдя в сад под яркое полуденное солнце, он посмотрел на купол лаборатории, но не смог задержать на нем взгляд – он сверкал до боли в глазах. Димитриус отчетливо почувствовал: да, наступил самый длинный день в году. Время никогда еще не ползло так медленно и – несмотря на красоту летнего дня – так уныло. Мысли ученого то и дело возвращались к спеленатой фигуре, в одиночестве покачивающейся под гигантским колесом, которое теперь вращалось с молниеносной скоростью и поднимало на поверхности воды радужные брызги. Время от времени Димитриуса подмывало пойти отпереть дверь тюрьмы и проверить, не пришла ли жертва в сознание. Но он всякий раз подавлял свой порыв.

Вечером на небо выплыл тонкий серебряный серп молодой луны, в воздухе разлилась сладостная нега. Мысли ученого приобрели более человечное направление, он позволил себе пожалеть подопечную. В конце концов, ей выпала безрадостная судьба. Единственный ребенок типичной, болезненно респектабельной британской четы, никогда не покидающей привычной колеи, для кого малейшая попытка искренне выразить свое мнение означала «дурной вкус», при этом (по неведомому капризу природы) наделенная превосходным умом, – какое серое, унылое существование влачила она, когда ее покинули любовь и надежда на вступление в брак! Неудивительно, что она решила порвать с прошлым и найти выход для своей зажатой в угол, угнетенной психики.

«Правда, брак сам по себе довольно унылое дело, – подумал он. – Разве только жене и мужу хватает ума жить врозь по нескольку месяцев в году. Но если мой эксперимент увенчается успехом, она сможет выставить дураком или безумцем любого мужчину, на кого упадет ее взгляд. Любого, кроме меня!»

Медленно тянулись дни. С каждым из них мадам Димитриус все больше теряла покой и все чаще вопросительно заглядывала в бесстрастное лицо сына. Вашо тоже не мог совладать с собой и с растущим ужасом смотрел на спокойного, непринужденно ведущего себя хозяина. «Держаться столь безучастно, когда бедная жертва заперта в лаборатории наедине со стихиями огня и воды, – думал он, – может только сущий дьявол». Однако никто ничего не мог изменить. Стоило Димитриусу приступить к решению какой-либо задачи, пусть даже самой сложной, как он превращался в каменного или железного истукана. При виде мины холодного упрямства сторонний наблюдатель понимал, что доктор не дрогнет и пожертвует хоть тысячью жизней, если только жертва приблизит его к заветной цели. Однако за внешней невозмутимостью он был встревожен и не находил себе покоя. Неудача могла подстерегать в двух направлениях. Жертва могла умереть. В таком случае ее тело превратилось бы в прах под воздействием процесса, которому она подвергалась. Или могла потерять рассудок. Смерть была бы милосерднее безумия, но ни на то, ни на другое Димитриус не мог повлиять. В глубине сознания притаилось смутное предчувствие еще одного результата, который он не мог ни сформулировать, ни вообразить.

Самое долгое ожидание когда-нибудь заканчивается, но на памяти ученого ни один отрезок времени не тянулся столь мучительно долго, как период с двадцать первого по двадцать четвертое июня – Рождество пророка Иоанна. Погода оставалась идеальной – жара, яркое солнце, безветрие. Днем по небу не проплывало ни облачка, а вечером молодая луна, немного потолстевший серп, превратившийся в челн, белым пятном плавала в глубоком эфире, обливая серебром озеро и альпийские снега. За эти дни в шато Фрагонар побывало немало значительных людей и деятелей науки. Федор Димитриус считался большим авторитетом во многих отраслях знаний, а его сад предлагал тень и прохладу путешественникам из разных краев, приезжавших в Швейцарию ради укрепления здоровья и разнообразия. Близкие соседи и знакомые тоже наносили визиты, однако обычных людей отличает рассеянное отношение ко всему, что не касается их лично, из-за чего очень немногие из тех, кто видел Диану и принял ее за случайную гостью мадам Димитриус, теперь о ней вспоминали. Исключение составляли барон и баронесса Русильон, все еще проявлявшие некоторый интерес к ее местонахождению, но от их вопросов было нетрудно уклониться. Профессор Шове, раздраженный и недовольный тем, что не получал никаких известий от женщины, к которой испытывал необычную, но искреннюю привязанность, решил вдруг отправиться в Париж, чтобы проверить, в каком состоянии находятся долгое время пустовавшие дом и сад. Ему пришла в голову причудливая идея: если Диана напишет ему, он ответит ей из Парижа, чтобы они могли встретиться там или в Лондоне не на виду у Димитриуса, чтобы не выслушивать его замечания. Тем временем сам Димитриус, непроницаемый, сдержанный и холодно-вежливый, позволял гостям приезжать и уезжать, когда им заблагорассудится, и по всем приметам вел жизнь ученого, слишком поглощенного исследованиями, чтобы позволять себе волноваться или думать, что о нем подумают другие.

Наконец, наступил и уплыл в потоке золотого и лазурного света праздник Святого Иоанна, день поэтических, суеверных обрядов. Солнце опустилось, светясь, словно роза, за безоблачный горизонт. Димитриус с часами в руке отсчитывал минуты до захода светила. Он весь день бесцельно бродил по саду меж цветов, иногда разговаривая с садовниками и делая остановки везде, откуда был виден хрустальный купол лаборатории, сияющий, как высокий минарет восточного дворца. Когда настало время возвращаться в шато, ему стоило больших усилий воли сохранять непринужденный, равнодушный вид. Сердце неслось галопом, как сорвавшийся с повода рысак, а ему приходилось идти небрежным, вялым шагом, изображая усталость от дневной духоты. Он на минуту остановился поговорить с матерью, чей шезлонг стоял под аркадой, откуда она любовалась садом и струями фонтанов.

– Я… – начал он, запнулся, но потом продолжил: – Я ухожу на час или два в лабораторию. Если опоздаю к ужину, не жди меня.

Мадам Димитриус, занятая вязанием кружев, подняла на него вопросительный взгляд.

– Ты увидишь сегодня вечером Диану?

Он кивнул.

– Передай, что я люблю ее и рада окончанию ее затворничества. Скажи ей, что я приду навестить ее завтра, как только ты позволишь.

Димитриус еще раз кивнул и нежно погладил серебряный обруч для волос на голове матери.

– В конце концов, старость тоже прекрасная вещь, – сказал он и, наклонившись, поцеловал ее в лоб. – Возможно, желать вечной молодости вовсе не стоит.

Войдя в библиотеку, он позвонил в колокольчик. На зов явился Вашо.

– Час пробил! – объявил Димитриус. Вашо издал невнятный животный звук ужаса. – Или удача, или провал. Пойдем посмотрим!

Он на секунду замер, остановив взгляд на загадочном стальном приборе на подставке из хрусталя, периодически высекавшем крохотные искры.

– Это ты дал мне первый намек, – обратился он к прибору. – Ты оказался неожиданной удачей, шансом, случайной подсказкой невидимого мира. И ты будешь работать вечно, пока что-то не нарушит баланс и точность твоего математического покоя. Так и вселенная живет бесконечно, пока ничто не нарушает ее равновесие. Все сводится к выверенному расчету, равенству распределения и точному балансу – плодам работы безупречного Разума! Разума, чье существование мы склонны отрицать, Божественной сущности, в которой мы сомневаемся. Человек запутывает себя миллионами догм, называя их религиями, тогда как на самом деле для всего мира возможна только одна религия, а именно разумное, основанное на логике, благочестивое поклонение истинному Богу, явленному в Его делах. Немногие берутся изучать Его дела, большинство обманываются, гоняясь за фантастическими призраками, порожденными собственным воображением. Но когда мы, наконец, познаем то, что должны познать, возможно, сбудутся слова апостола: «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали… И смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло»[33]. Мы сможем получить радостный мир, мир вечной жизни и молодости, в котором страсти или горе не нарушают безмятежное спокойствие. Стоит ли нам его желать? Не слишком ли однообразен будет такой мир? Когда все потечет гладко, не начнем ли мы призывать бурю?

У него вырвался короткий вздох, но, вспомнив, что с ним Вашо, Димитриус стряхнул с себя мимолетную задумчивость.

– Идем, Вашо! – позвал он. – Я должен узнать секрет, чем бы ни закончилась попытка – жизнью или смертью. И не смотри так испуганно. Можно подумать, будто я тебя приношу в жертву. Что бы ни случилось, тебе нечего бояться.

Вашо показал знаком, что извиняется и покоряется судьбе. Димитриус только снисходительно улыбнулся в ответ.

– Идем! – воскликнул он. Они вышли из библиотеки. Ученый шагал по длинному коридору первым и вскоре остановился перед дверью лаборатории. Загадочный материал, из которого она была сделана, поблескивал золотистыми и серебряными искрами. Глаза вдруг уловили какие-то радужные лучи, как если бы дверь частично стала прозрачной.

– Солнечные лучи проявили свою силу, – заметил Димитриус. – Почти проникли сквозь металл.

Реагируя на привычный нажим, дверь открылась и, впустив их в зал, снова закрылась. Каждую часть пространства под куполом заполнял нестерпимо яркий свет, из-за чего поначалу они не могли ничего разглядеть. Золотистый и темно-розовый свет сочился со всех сторон. Огромное колесо медленно вращалось, белые носилки с балдахином висели под его ободом над темной водой, как и четыре дня назад. Пленница даже не пошевелилась. В течение двух-трех минут Димитриус стоял, пристально вглядываясь, силясь рассмотреть люльку сквозь волны света, которые играли с его зрением почти такую же злую шутку, какую волны моря играют с органами дыхания. Потрясенный до глубины души Вашо не выдержал ужаса и, упав на колени, спрятал лицо в ладонях. Димитриус заставил его подняться.

– Встань, Вашо! Не глупи! – строго сказал ученый. – Что с тобой? Ты испугался? Смотри прямо перед собой! Видишь? Фигура совершенно не поменяла свое положение. Если бы Диана умерла, ее бы там уже не было, понимаешь? Носилки были бы пусты. Давай, помоги мне с лебедкой.

Вашо, стараясь унять дрожь в руках, поспешил на помощь хозяину, и они вместе сняли замок и развязали канаты.

– А теперь осторожно! – скомандовал Димитриус. – Полегче отпускай канат и тяни равномерно.

Описав плавный, бесшумный пируэт, носилки с балдахином и неподвижным телом внутри, покачиваясь, постепенно отодвинулись от колеса и воды и опустились к их ногам. Балдахин сверкал миллионами крохотных алмазов. Когда они приподняли и откинули его, он сворачивался и извивался у них в руках, как живое существо. Еще более яркое сияние исходило от плотно спеленатой фигуры на носилках. Она была неподвижна, как камень, но в то же время было ясно, что внутри ее теплится жизнь. Димитриус опустился на колени рядом с люлькой и начал разматывать плотные ленты, обернутые вокруг фигуры, начиная с ног, знаком попросив Вашо помогать ему. Каждая сверкающая белая лента была горячей на ощупь и, когда ее разматывали, выстреливала крохотные искорки и капельки огня. Самая широкая лента в несколько слоев покрывала грудь, не позволяя двигаться рукам, и когда ее сняли, тело едва заметно пошевелилось. Наконец Димитриус убрал покровы с лица и головы. Тут оба отскочили и уставились на фигуру в крайнем изумлении. Перед ними без движения лежало самое прекрасное существо, какое им когда-либо приходилось видеть – девушка такой неземной красоты, что она казалась явившейся из другого мира. Такой в своих мечтах, возможно, воображал богиню поэт. На человека из плоти и крови она была совершенно не похожа. Пока ученый и слуга стояли и дивились, алебастровая бледность лица начала смягчаться и розоветь, алеющие губы раздвинулись в легком вздохе, по-детски маленькие, лежавшие по бокам туловища руки приподнялись, словно что-то пытаясь найти в воздухе. Диана медленно, легко, без признаков удивления или страха пробудилась от долгого забытья, лениво потянулась, улыбнулась, села, уронив янтарные волосы на плечи, и, наконец, сошла со своего ложа и встала, полностью выпрямившись, как видение воздушной красоты и царственной молодости. Димитриус, не отдавая себе отчета, рухнул на колени и в порыве восхищения прошептал:

– Мой триумф! Моя работа! Мое чудо света!

Диана с вопросительным видом человека, попавшего в совершенно незнакомую обстановку, посмотрела на коленопреклоненного ученого, как на незнакомого человека. Откинув назад роскошные волосы, она заговорила невероятно мелодичным голосом – своим прежним, но, похоже, приобретшим еще более нежное звучание:

– Почему вы стоите на коленях? Вы мой слуга?

На мгновение Димитриусу захотелось ответить: «Я ваш хозяин».

Но величественная осанка и достоинство позы Дианы заставили его проглотить дерзкую фразу, и он ответил:

– Да, я ваш слуга – если вы этого хотите.

На лице Дианы появилось легкое удивление.

– Напомните мне, как я здесь оказалась. Я кое-что не могу вспомнить. Вокруг меня было так много света, а здешнее место какое-то темное. Я полагаю, что вы друг, не так ли?

Димитриуса тисками сжал холодный страх. Эксперимент не удался. Несмотря на идеальные физические формы, структура сознания была нарушена или уничтожена. Диана говорила бессвязно и растерянно, по-видимому, забыв, что было раньше.

– Разумеется, я ваш друг, – сказал он, вставая с колен и подходя ближе. – Вы меня помните? Помните Федора Димитриуса?

Диана провела рукой по лбу.

– Димитриус? Федор Димитриус? – переспросила она, потом вдруг засмеялась чистым, звонким смехом счастливого ребенка. – Ну конечно! Я вспомнила. И я знаю, кто я. Я Диана Мэй – бедная, нелюбимая старая дева с морщинками в уголках глаз и «чувствами» в глупом горячем сердце. Но та Диана мертва, а я жива.

Она вскинула руки, мерцающие одежды всколыхнулись, словно раскинутые крылья.

– Я жива! – повторила она. – Я молодая Диана. Старая Диана умерла.

Ее руки опять вытянулись по бокам, она повернулась к Димитриусу с обворожительной улыбкой.

– И вы меня любите! – воскликнула она. – Вы любите меня, как все мужчины. Даже он любит меня. – Она кокетливо указала на Вашо, в ужасе отступившего как можно дальше в тень, чтобы избежать острого взгляда прелестных глаз. Тихо засмеявшись, Диана царственным жестом подобрала полы своего платья. – Идемте, Федор Димитриус. По тому, как вы на меня смотрите, я вижу, что вы думаете, будто эксперимент повредил мой разум, но вы ошибаетесь. Моя память и сознание вполне отчетливы. Вы тот самый ученый, искавший по объявлению женщину зрелого возраста. А я Диана Мэй, бывшая достаточно зрелой, чтобы откликнуться на него и приехать из Лондона в Женеву, решив проверить, не подойду ли вам. Я подчинялась всем вашим командам, и вот результат. Вы, как я полагаю, достигли успеха, но еще большего успеха достигла я сама. Правда, я не знаю, что происходило в этой лаборатории после того, как я пришла сюда некоторое время назад. Да мне и неинтересно. Это и есть мой гроб?

Она указала на носилки с белым балдахином. Димитриус хотел было ответить, но Диана остановила его:

– Нет! Ничего не говорите. Лучше скажите, что я была куколкой, а теперь превратилась в бабочку. – Диана улыбнулась. – Посмотрите на бедного Вашо. Как он напуган. Давайте покинем этот зал. Вам не надоело в нем торчать? Идемте, доктор Димитриус! Все позади. Вы получили то, что хотели, я тоже. Отведите меня в мои покои.

Поведение и тон Дианы не допускали возражений. Удивленный и разгневанный собственным неожиданным чувством неполноценности и неловкости Димитриус знаком приказал дрожащему Вашо открыть дверь лаборатории и протянул руку Диане, чтобы подвести ее к выходу. Она вопросительно взглянула на него.

– Вы настаиваете? Вы и так уже почти влюблены в меня. Но если сейчас дотронетесь до моей руки…

В блестящих, дерзких глазах Дианы сверкнуло высокомерие. Димитриус с трудом сохранял самообладание.

– Вы рассуждаете крайне глупо, – сказал он с напускной резкостью. – Если вы хотите доказать, что вы та же Диана Мэй, проявлявшая решимость, мужество и скромность, а также… послушание моей воле, то вам следует выражаться более рассудительно.

Раздался серебристый смех.

– О, я отнюдь не та же Диана Мэй. Вы меня изменили. Раньше я была старой женщиной, теперь я молодая богиня.

Димитриус отшатнулся, потрясенный манерой ее речи и апломбом.

– Богиня! Богиня! – победно повторила она. – Вечно молодая, бессмертная. Я впитала эликсир красоты и силы из огня и воздуха. Кто теперь может встать на моем пути? Этот маленький, ворчливый мир мне не помеха! Его брюзгливые обитатели мне не указ! Я выше их всех! Федор Димитриус, ваша наука помогла сорвать странный плод с дерева жизни, но не забывайте: пламенный меч разит повсюду!

Димитриус в немом восторге уставился на нее. Диана вложила в свои слова невероятную силу и страстность, она стояла перед ним, словно херувим у ворот райского сада. Ее красота оглушала, почти сводила с ума своей неотразимостью, мысли ученого мельтешили, как мошкара вокруг пламени свечи. Он призывно протянул руки.

– Диана! – почти шепотом воскликнул он. – Диана, вы моя! Мое единственное творение!

– Неправда! Вы богохульствуете. Здесь нет ничего вашего. Чтобы сделать меня такой, вы использовали силы природы. Я порождение природы, а она не всегда бывает доброй. Идемте!

Диана направилась к двери. Вашо стоял наготове, чтобы открыть ее, дрожа и потупив взор. Проходя мимо, Диана милостиво улыбнулась ему, но бедный негр не осмелился посмотреть на нее. Дверь взмыла вверх, и Диана вышла в коридор. Димитриус, больше не предлагая руку, поспешил за ней следом. Он лишь распорядился, чтобы Вашо привел лабораторию в порядок и устранил все следы эксперимента, после чего уже не отставал от прямой, легкой, грациозной фигуры в сияющем наряде, скользившей уверенной поступью в направлении прихожей, где она на минуту остановилась.

– Ваша мать в порядке? – спросила Диана.

– Вполне.

– Я рада. Вы подготовите ее к нашей завтрашней встрече?

– Конечно.

Диана поднялась по лестнице на свою половину. Было ясно, что она ничего не забыла и что все ее органы чувств работали исправно. Когда Димитриус открыл перед ней дверь маленького салона, она, задержавшись на пороге, повернулась к нему лицом.

– Спасибо! Надеюсь, вы довольны успехом своего эксперимента?

Димитриус побледнел, в глазах загорелся едва сдерживаемый огонь, но он спокойно ответил:

– Более чем доволен, если… если вы чувствуете себя хорошо.

– Я прекрасно себя чувствую. Мне больше не грозят болезни. Если вы верите в свое изобретение, то должны это знать. Как и то, что я сделана не из бренной глины. С сердечными муками и тысячью лишений, присущих телу[34], покончено. Ваша наука вдохнула в меня иную, вечную жизнь.

Димитриус молча стоял перед ней, понурив голову, как провинившийся школьник.

– Спокойной ночи! – смягчившись, пожелала Диана. – Даже не знаю, как долго длилось мое испытание огнем. По идее я должна чувствовать голод и жажду, но я их не чувствую. Дыхание, похоже, дает мне всю необходимую пищу. Но для сохранения видимости попросите Вашо, бедного испуганного Вашо приносить мне еду, как обычно. Я буду готова принять его через час.

Помахав на прощанье, Диана закрыла дверь. Вместе с ее уходом как будто померк свет, и в темном антресольном этаже стало еще темнее. Димитриус спустился вниз в полном замешательстве, ослепленный красотой своей подопечной и сознавая ее полное безразличие. Он на минуту задержался на пороге, глядя на аркаду и тихий, сумеречный покой ласкового летнего вечера.

«Итак, все закончилось! – произнес он про себя. – Закончилось! Полный триумф, чудо науки! Но… в кого я ее превратил? Она больше не женщина. Тогда кто?»