Судьбоносный вечер самого длинного дня года наступил. После яркого солнца и летнего тепла, в котором долгие часы купалась природа, небо было наполнено мягким туманным фиолетовым светом, тускло поблескивали звезды. Диана встала вместе с солнцем в прекраснейшем настроении, без каких-либо дурных предчувствий в отношении предстоящего испытания, и когда мадам Димитриус, как всегда, поднялась к ней, чтобы провести вместе вторую половину дня, Диана вела себя беспечнее и болтала больше, чем в последнее время. Мадам, наоборот, была подавлена и охвачена тревогой. Диана, одетая в очаровательное, но простое платье из белого батиста с букетиком гелиотропов на груди, сумела немного поднять настроение пожилой даме.

– Ах, милая моя! – воскликнула старушка. – Если бы только я могла понять Федора. Но я не могу. Я не узнаю сына. Он стал резок и нетерпелив. Эта злая наука испортила его характер. Федор сильно изменился с тех пор, когда начал свои исследования. Сегодня я опечалена, потому что он наказал мне больше не приходить к вам аж до второй половины дня двадцать пятого числа. Целых пять дней! Как странно! Это меня пугает.

– Дорогая моя, чем вы напуганы? Вы уже знаете, чего он пытается добиться, и сами видите, что отчасти это ему удалось. Я очень рада, что вы придете навестить меня через пять дней. Это показывает, что у него нет сомнений в благополучном исходе эксперимента и в том, что я останусь жива.

Мадам Димитриус бросила на нее встревоженный взгляд.

– Останетесь жива? Конечно, останетесь! Неужели вы допускали возможность, что…

– Что наука может погубить меня? – беспечно закончила фразу Диана. – Естественно, допускала. Из-за нашей неуклюжести и невежества наука подчас губит чаще, чем спасает. Но мне не дает покоя вопрос: если Федор доведет свое открытие до конца и научится возвращать молодость и красоту всем, кто рискнет принять участие в эксперименте, стоит ли приобретать их, если ты не испытываешь никакого эмоционального удовлетворения?

– Вы недовольны? – нахмурилась мадам. – Несчастливы?

Диана подошла к открытому окну и указала широким жестом на прекрасный ландшафт, озеро и горы.

– Вот чем я счастлива и довольна. Я чувствую, что природа – часть меня, едина со мной, а я едина с ней. Эти воздух и свет максимально близки к моей крови. Но удовольствие, которое женщина испытывает от своей внешности, если она прекрасна, радость по поводу красивых безделушек – все это мне чуждо. Подобные ощущения покинули меня. В девичестве я любила смотреться в зеркало, прикидывать сочетания цветов, примерять изящные украшения, но теперь, глядя в зеркало и видя милое, но чужое лицо, я уже не ощущаю былого интереса.

– Дорогая Диана, но ведь это лицо действительно ваше. Вы это вы и никто другая!

Диана посмотрела на нее с легкой тоской.

– Я в этом вовсе не уверена. Только не подумайте, будто я теряю рассудок. Я в своем уме, и мои мысли ясны, как никогда. Однако наука – ужасная вещь. Она в какой-то мере воплощение египетского Сфинкса, чудовища с лицом духа и туловищем зверя. Наука, дорогая мадам, – только не пугайтесь! – лучше научила людей убивать друг друга, чем лечить. Кроме того, она показывает, что ничто не пропадает бесследно, все картины и звуки сохраняются в сокровищницах воздуха и пространства. Над нами парят лики и фигуры всех давно умерших людей. Хотя их плоть разложилась, аура их личности не исчезла. Мне кажется, будто я бессознательно впитала в себя чью-то внешность и прикрываю ею свою собственную. Моя внутренняя сущность восхищается моей наружностью, никак с ней не связанной, как посетитель музея восхищается картиной. Я живу внутри этой картины, но никто не должен думать, что эта картина и есть я.

Бедная мадам Димитриус выслушала странный разбор Дианы своего состояния со смешанным чувством недоумения и ужаса. Она постепенно приходила к убеждению, что эксперимент сына разрушит психику Дианы.

– Какой ужас! – дрожа, пробормотала она. – Вы должны рассказать об этом Федору, потому что, как мне кажется, он причиняет вам страдания и делает вас несчастной.

– Нет, это не так, – заверила ее Диана. – Я не страдаю. Я вообще позабыла, что такое страдания. И меня нельзя назвать несчастливой, потому что вещь под названием «счастье» потеряла для меня всякое значение. Я существую – вот и все. Мое сознание принимает основные факты бытия – воздух, свет, движение, они поддерживают во мне жизнь без каких-либо усилий или побуждений с моей стороны.

Она говорила мечтательно, с отрешенным видом. Затем, заметив, что мадам Димитриус нервничает, сделав над собой усилие и как бы спустившись из мира грез на землю, продолжила:

– Вам вовсе не следует обо мне беспокоиться, мадам. В конце концов, может быть, даже хорошо, что я больше не испытываю эмоций. Достаточно вспомнить, как часто люди мучаются из-за пустяков. Например, когда воображают, что они влюблены. Как они страдают день и ночь! Когда подолгу не приходят письма, когда возникают размолвки, когда им кажется, что о них забыли, – их беспокойству нет конца. А родители, тратящие все свое время на уход за детьми? Дети потом вырастают и идут своей дорогой, маленькие симпатичные ангелочки превращаются в неуклюжих женщин и мужчин – все равно, как если бы кто-то играл в куклы, и те вдруг превратились в манекены. Но я теперь свободна от всех этих утомительных мелочей, и у меня есть то, что, вероятно, имеется у всех богов, – безразличие.

Мадам Димитриус вздохнула.

– Ах, Диана, как жаль, что вы так и не стали счастливой женой и матерью, – тихо сказала она.

– Я когда-то тоже так думала, – с беспечным смехом ответила Диана. – Но я уверена, что теперь нахожусь в лучшем положении. А сейчас, моя дорогая, мы должны на время расстаться. Мне нужно немного отдохнуть и помолиться, прежде чем ваш сын пришлет за мной.

Мадам немедленно поднялась, чтобы выйти из комнаты. Но перед уходом нежно обняла и поцеловала Диану.

– Да благословит и хранит вас Бог, дорогое дитя, – прошептала она. – Вы бесстрашны и верны своему слову. Я полюбила вас, и, если Федор причинит вам вред, он мне больше не сын!

На мгновение одинокая, нелюбимая женщина почувствовала трепетное удовольствие от этого простого проявления любви, ее жилы наполнились настоящим ощущением молодости, как будто она вновь была доверчивой девочкой в объятиях матери. На глаза Дианы едва не навернулись слезы, но она быстро совладала с собой. Улыбаясь и сохраняя внешнее спокойствие, Диана отпустила милую старушку и проводила ее взглядом, пока та, осторожно ступая, шла по антресольному этажу к верхней площадке лестницы. Оставшись одна, Диана на минуту погрузилась в размышления. Она инстинктивно понимала, что на карту поставлена ее жизнь. Димитриус вышел на последний этап своих загадочных исследований сокровенных тайн природы, разрешил загадку «четвертого, шестого и седьмого», что, согласно его теории, означало определенные преломления и сочетания света. Теперь он подошел к «высшей кульминации в восьмом» или, по его собственным словам, «завершению старой и началу новой октавы». На этом-то этапе Диана и должна была принять участие в эксперименте в роли пылинки, танцующей в лучах солнца. Она не отгораживалась от вероятной опасности, но, наоборот, продумывала все аргументы «за» и «против» участия в испытании, на которое уже дала согласие. Диана оценила свою жизнь со всех точек зрения и пришла к выводу, что в ней не осталось ничего ценного, кроме любви к природе. Ей было бы жаль покинуть деревья, цветы, птиц, роскошный вид небес и моря, но совершенно не жалко расстаться со всеми людьми. Несмотря на равнодушие, которое даже в ее собственном сознании как будто сковывало ее ледяным панцирем, Диана сохраняла четкую память. Она оглянулась на несколько месяцев, отделявших ее от прежней жизни послушной дочери невнимательных и эгоистичных родителей, и еще дальше – на то время, когда была юной девушкой, полной надежд и радости, отдавшей сердце и душу иллюзии любви, от которой ее безжалостно избавила рука того самого мужчины, с кем были связаны все ее помыслы. Во всем этом не было ничего завидного или достойного сожаления, способного заставить ее бояться смерти, а от будущей жизни, если она выживет, было неясно, чего ожидать. Глаза Дианы почти невольно обратились к зеркалу, и она прочитала в нем ответ на свои вопросы. Если ей захочется, она будет обладать властью над сердцами всех мужчин. Вот только все это потеряло для нее всякое значение. В душе тлело, как остывающий пепел некогда жаркого костра, лишь одно желание – отомстить всем, кто портил ей жизнь и огорчал ее. Она потеряла способность любить, но все еще умела ненавидеть. Женщина редко глубоко, истинно любит больше одного раза в жизни, она ставит свою судьбу на единственный шанс и надежду обрести счастье, и несдобровать тому мужчине, кто воспользуется этой любовью и бессердечно предаст ее. Его всю жизнь будет подстерегать опасность, ибо нет силы более разрушительной, более деятельной и упорной, чем любовь, превращенная в ненависть ложью и несправедливостью. Диана с некоторой неохотой признала, что и она умела ненавидеть глубоко и предметно. Она проклинала себя за это свойство, но не признать его наличие было бы нечестно. Ее душу ранили и притесняли все, к кому она питала теплые чувства, и поскольку Диана жила невинной, безобидной жизнью, такая судьба возмущала ее своей несправедливостью. Права она была или нет, но Диана жаждала как-нибудь отомстить за мелкие оскорбления, подлость, лицемерие и пренебрежение тех, кто испоганил ее молодость и не оценил ее характер по достоинству. И хотя в общем смысле слова она была готова любить врагов своих, Диана не собиралась прощать легкомысленную черствость и бессердечность лиц и обстоятельств, лишивших ее естественного удовлетворения и покоя от счастливой женской участи.

Она долго сидела у окна, погруженная в задумчивость, пока не заметила, что солнце начало опускаться за роскошный полог, сотканный из багрянца и золота. Текучие белые и бледно-янтарные ватные облака расстилались с востока до запада, с севера до юга, словно разворачивающиеся знамена победоносной армии фей. Внезапный трепет пробежал по ее телу, заставив сердце биться чаще, а лицо побледнеть – приближался час встречи с судьбой. Ах, она не могла перестать думать о том, какой и где она окажется в будущем. Диана непроизвольно встала на колени, сложила руки и начала молиться по-детски просто, но с куда большим рвением, чем у ребенка. Едва она успела произнести последнее «аминь», как послышался легкий стук в дверь и на ее призыв «войдите!» появился Вашо с небольшим свертком и запиской от доктора Димитриуса. Передав их, слуга жестами объяснил, что будет ждать за дверью. Как только Диана осталась одна, она развернула записку и прочитала:

«Прошу вас полностью раздеться и надеть присланный мной предмет одежды. Ваша кожа на всех частях тела не должна соприкасаться с чем-либо, кроме этого материала. Распустите волосы, в них не должно быть никаких булавок и заколок. Никаких металлических предметов на теле – колец, браслетов и чего бы то ни было. Когда будете готовы, Вашо отведет вас в лабораторию».

Прочитав инструкции, она развернула сверток – длинную, простую рубашку из прекрасного, изысканного материала, сотканного, похоже, из двойных шелковых нитей. Он был совершенно непрозрачен, сквозь ткань не пробивался даже намек на свет, но от него исходило странное мерцание, как от матового серебра. Диана вдруг заколебалась. Инстинктивный страх, словно ток, пробежал по нервам, однако она сделала решительное усилие, взяла себя в руки и поспешила в спальню, где, раздевшись, аккуратно сложила свою одежду на постели. Эти действия напомнили ей о том, как она с такой же аккуратностью складывала свои вещи на берегу моря в то утро, когда ее должны были посчитать погибшей в морской пучине.

«А теперь, – подумала она, – мне предстоит еще более рискованный прыжок в неизвестность, о каком я и не помышляла».

Через несколько минут она была одета для «жертвоприношения», как мысленно назвала последний этап эксперимента, стоя перед зеркалом. Оттуда на Диану смотрела очень даже симпатичная жертва. Странное мерцающее одеяние, покрывавшее ее тело от шеи до пят, придавало ей картинное сходство с ангелом. Молодой овал лица, тонкость кожи, глубокий блеск в глазах на фоне роскошных янтарно-каштановых волос, пышными волнами ниспадавших на плечи и ниже пояса, превращали ее скорее в видение, чем в реальное существо.

– Прощай, бедная, одинокая Диана, – тихо сказала она. – Если ты не вернешься, то я запомню тебя такой, какой вижу сейчас.

Отражаясь в зеркале, она поцеловала собственную руку и, повернувшись, быстро, не оглядываясь, прошла через все комнаты. Вашо, ждавший в прихожей, не смог скрыть восхищения при ее появлении, однако приветствовал ее с принятой на Востоке сдержанностью и подал знак следовать за ним. В доме стояла абсолютная тишина, им никто не встретился по пути, и вскоре они остановились перед массивной дверью лаборатории, которая беззвучно поднялась, пропуская их в зал. Внутри, как в топке, пылал огонь. Гигантское колесо, вращаясь, непрерывно выбрасывало такие снопы сверкающего пламени, что почти все помещение было залито слепящим глаза светом. Диана не увидела Димитриуса, пока он, как черное пятно, не отделился от алого дымчатого фона и не подошел к ней. Ученый был чрезвычайно бледен, глаза его лихорадочно блестели.

– Вы здесь! – сказал он. – Я большой скептик и в последнюю минуту начал сомневаться, что вы придете.

Диана твердо посмотрела на него, но ничего не сказала.

– Вы отважны, вы великолепны, – продолжал Димитриус, понизив голос. – Но я хочу, чтобы перед выполнением последней задачи вы произнесли еще одну фразу: «Я вас прощаю!»

– Если хотите, я произнесу ее. Только зачем? Мне вас не за что прощать.

– Ах, вы не видите… Вы не понимаете…

– Я все вижу и все прекрасно понимаю. Если я останусь жива, то жизнь будет принадлежать мне, а если умру, то это станет вашей заботой. В любом случае у меня нет повода для обид.

– Диана, – серьезно повторил ученый, – просто скажите: «Федор, я вас прощаю».

Диана слабо улыбнулась – в ее улыбке смешались жалость и гордость – и протянула обе руки. К ее удивлению, Димитриус встал на одно колено и поцеловал их.

– Федор, я вас прощаю, – произнесла она мелодичным голосом с проникновенным выражением, столь для нее характерным. – А теперь, господин волшебник, за работу! Аполлоний Тианский и Парацельс по сравнению с вами были детьми на берегу океана науки. Если вы готовы, то я и подавно.

Доктор быстро поднялся, и на мгновение в его глазах мелькнула неуверенность пополам со страхом. Гигантское колесо вращалось все медленнее, потому что солнце уже клонилось к горизонту, и свет под хрустальным куполом больше не слепил глаза. На черной поверхности воды под колесом играли разноцветные блики, как если бы с загадочной чернотой смешались осколки тысяч радуг. Диана спокойно ждала, ее фигура в белом контрастировала с окружающим огненным сиянием. Сердце билось все так же ровно, когда Димитриус приблизился к ней, с превеликой осторожностью держа в руках массивный хрустальный кубок. Дрожал экспериментатор, а не подопечная, стоявшая с вопросительным видом. Димитриус заговорил, стараясь придать голосу обычный сдержанный тон:

– Этот кубок содержит эликсир, который ученые искали много веков. Они терпели неудачи, потому что тело человека неспособно воспринять его без должной подготовки. Я провел с вами такую подготовку, и она прошла успешнее, чем я ожидал. Теперь каждая крохотная клеточка, из которой состоит ваша сущность, готова принять дистиллированные частицы, порождающие и формирующие все живое. Это священная чаша жизни, то, что ранние мистики называли Святым Граалем. Не думайте, что я богохульствую. Нет! Я хочу показать миру, как много наука в состоянии дать в положительном, истинном контакте с Богом. Элементы, из смеси которых состоит вселенная и все сущее в ней, – вот настоящие «хлеб и вино» Божьей любви. И тот, кто способен принять в себя такую пищу, воистину сохранит душу и тело для жизни вечной. Таков великий союз материи и духа, такова истина, которую разные церкви пытались слепо нащупать с помощью символического святого причастия в форме «хлеба и вина» – жалкого эквивалента «тела и крови» Христовой. Настоящие тело и кровь Христовы – это постоянно трансформирующиеся, но никогда не исчезающие элементы всемирной жизни и сознания. И вы готовы их принять.

Диану охватила благоговейная дрожь. Доводы Димитриуса были глубоки и в то же время доходчивы. Она чувствовала их истинность: Бог, то есть вечный дух созидания, присутствует везде и во всем, но обычному человеку никогда не приходит в голову глубоко задумываться о тонких элементах, с помощью которых Божественный разум создает это «везде» и «все». Диана молча смотрела на кубок, содержащий ее судьбу.

– Вы готовы, – снова заговорил Димитриус. – Я сделал все, что в моих силах. Но вы все-таки женщина…

– Женщина не слабее мужчины, – быстро перебила его Диана, – хотя мужчины стремились сделать ее такой, чтобы ею было легче помыкать. Дайте мне кубок!

Ученый посмотрел на нее с нескрываемым восхищением.

– Подождите! Не следует бросаться в бездну, ничего прежде не узнав о средствах передвижения в ней. Как видите, этот кубок сделан из чистого хрусталя, высеченного в горах, где камни плавились при создании фундамента мира. В этом фундаменте содержатся все известные науке частицы, из которых состоит сущность жизни. Когда я говорю «известные науке частицы», я хочу, чтобы вы понимали: многие из них не были обнаружены и не поддавались обнаружению, пока я не посвятил всего себя подсматриванию секретов природы. Я уже говорил, что это испытание может стать для вас и новой жизнью, и смертью. Но если вы умрете, это будет значить, что меня постигла жестокая неудача. Ведь мои тщательнейшие и подробнейшие математические расчеты показывают, что вас ожидает новая жизнь.

Диана с улыбкой протянула руку:

– Дайте мне кубок!

– Если вы умрете, – продолжал он, обращаясь скорее к себе самому, чем к ней, – то в этом скорее будете виноваты вы, а не я. Разумеется, не потому, что вы сознательно что-то сделали неправильно, например, скрыли от меня некоторые свойства своей личности или подробности вашей предыдущей жизни, которые мне следовало знать. Я верю в вашу абсолютную честность. Успех, как я уже говорил, зависит от идеального состояния здоровья и чистоты клеток, поэтому, если бы вы были беспринципной или вели порочную жизнь, объедались, пили или пичкали себя лекарствами от воображаемых болезней, содержимое этого кубка мгновенно вас убило бы, так как клетки вашего организма были бы ослаблены и не выдержали бы напора новых сил. Если бы за вами водились такие грехи, последствия проявились бы в ходе многомесячной подготовки, однако я не увидел ничего, что могло бы помешать окончательной победе.

– Так почему вы все еще медлите? – В жесте Дианы мелькнуло нетерпение. – Стоять здесь и ждать, выслушивая ваши слова, труднее, чем мгновенно умереть.

Он просительно посмотрел на нее, затем перевел взгляд на огромное колесо, после заката вращавшееся почти с сонливой неохотой. После еще одного секундного колебания Димитриус вручил кубок Диане:

– Пейте! И да поможет вам Бог!

Она с улыбкой приняла сосуд, поднесла к губам его хрустальный край и выпила все до последней капли. Половину или четверть секунды Диана сохраняла вертикальное положение, затем, словно ее сразило молнией, потеряла сознание.

Димитриус быстро подскочил и поймал кубок, выпавший из ее руки, крикнув:

– Вашо!

Высокий эфиоп, повинуясь указаниям хозяина, помог ему уложить тело Дианы на стоящую рядом скамью. Они вдвоем принялись за работу, бесшумно опустив с помощью системы канатов и блоков импровизированные носилки с балдахином, целиком сделанные из того же материала, из которого была соткана «жертвенная» хламида Дианы. Носилки опустились из-под свода лаборатории в самом центре зала. Двое мужчин почти с религиозным пиететом положили на них неподвижное, оцепеневшее, словно труп, тело. Димитриус с тревогой осмотрел опущенные веки, восковое лицо, заметно напрягшиеся мышцы шеи и горла, затем с безоглядной быстротой и решимостью начал на манер египетских мумий обматывать не подающее признаков жизни тело широкими лентами все той же мерцающей материи, из которой была сделана люлька. Вашо помогал хозяину, и очень скоро Диана была замотана с ног до головы – открытыми остались только глаза, рот и уши. Лабораторию теперь освещали только внутренние загадочные огни, небо по ту сторону купола окончательно потемнело, показались слабые звезды, последние отблески заката исчезли. Димитриус с величайшим тщанием проверил каждый элемент странного ложа с балдахином, на котором покоилась неподвижная фигура, затем подал знак Вашо, и они осторожно беззвучно подняли носилки в воздух и перевели их в положение над темным зеркалом воды прямо под колесом. Колесо, медленно вращаясь и выбрасывая искрящиеся языки пламени, освещало балдахин, как прожектора освещают в ночной тьме белые палатки в чистом поле. Люлька висела в четырех футах над поверхностью воды и на таком же расстоянии ниже края вращающегося колеса. В точности закрепив ее в нужном положении, Димитриус и его слуга привязали канаты к скобе в стене и зафиксировали их висячим замком, ключ от которого доктор положил в свой карман. Сделав перерыв, они переглянулись. Блестящие глаза Вашо, перекатывавшиеся, словно темные лунные камни под выступающими бровями, молча задавали тысячи вопросов. Слуга был охвачен благоговением и ужасом. Он смотрел на хозяина с мольбой, как, пожалуй, смотрел бы грешный смертный на воплощение дьявола, посланного его покарать, но бледное лицо Димитрия не выражало ни отклика, ни поддержки. Прошло две-три минуты. Ученый подошел к краю бассейна и остановил взгляд на белой палатке с тайным грузом, покачивающейся между огнем и водой, затем медленно, но решительно отвернулся. Вашо внезапно упал на колени, схватил хозяина за руку и стал, выражая жестами страх, жалость и тревогу, умолять его не бросать беспомощную, связанную и бесчувственную женщину на произвол судьбы – судьбы, вероятно, более страшной, чем могла прийти в голову человеку, решившему помучить своего ближнего. Димитриус нетерпеливо сбросил его руку и приказал ему подняться.

– Не умоляй меня! – резко произнес он. – Молись Богу, если у тебя есть Бог. Мой Бог обладает столь безграничным и точным разумом, что не станет наказывать меня за то, что я пользуюсь мозгами, которыми Он меня наделил, для разгадки одной из бесконечного количества Его тайн. Люди в нашем мире когда-то ничего не знали о Солнечной системе, но Бог позволил им получить сведения о ней. Точно так же мы ничего не ведаем о тайне жизни на земле, но следует ли утверждать, что Он никогда не позволит нам ее открыть? Вот что было бы настоящим богохульством! Мы охотно терпим неразумных[32] и позволяем всяким жуликам вроде медиумов и гадалок наживаться на обмане, но почти не помогаем человеку духовной науки или психологу, чьи знания могут помочь нам победить болезни и смерть. Нет, Вашо, твои страхи меня не трогают. Я рад, что ты нем. Мы сделали все, что требовалось. Пора идти.

Вашо все еще не мог оторвать жалостливый взгляд от бассейна под огненным колесом. Он сделал выразительный жест, на что Димитриус беззлобно ответил:

– Ты думаешь, что она умрет? В таком случае мои труды пойдут прахом. Она должна жить. И я достаточно верю в точность Божьего промысла и природы, чтобы почти не сомневаться, что так и будет. Пошли!

Он взял колеблющегося Вашо за плечо и подвел его к таинственной двери, и та, послушная прикосновению, взмыла вверх. Когда они вышли в коридор, Димитриус задвинул тяжелый медный засов, прикрыв им всю дверь, и запер замок на ключ.

– Я сделал это на тот случай, если тебе захочется пойти и посмотреть, – со строгой улыбкой сказал ученый удивленному помощнику. – До сего дня ты сохранял верность и послушание, однако тебе известно, как эта дверь открывается, когда не заперта на засов. Но с засовом, дорогой Вашо, даже дьявол обломает когти, пытаясь ее открыть.

Вашо слабо улыбнулся. От слов хозяина и при виде его решительных действий его черная кожа слегка посветлела. У бедного негра отняли последнюю надежду на то, чтобы спасти жертву, запертую в лаборатории, или хотя бы хоть как-то помочь ей. По-видимому, ее уже ничто не могло избавить от встречи с судьбой. Димитриус твердым шагом вернулся по коридору в прихожую и, отправив Вашо заниматься обычными делами, вышел в сад полюбоваться тающей красотой вечера. Весь сад был полон ароматов и покоя, на небе толпились бесчисленные звезды, едва угадывались смутные очертания заснеженных Альп. С лужайки Димитриус видел приглушенный блеск стеклянного купола лаборатории. Он был похож на слабо светящийся хрустальный шар.

– Завтра наступит самый длинный день года, – произнес он со сдержанным ликованием. – Молю Небеса, чтобы солнце светило со всей силой и великолепием от восхода до заката и мы смогли поймать и удержать вечное пламя.