Странное настроение полного безразличия и неспособность находить какие-либо причины для беспокойства сослужили Диане хорошую службу, позволив ей не тяготиться фактически тюремным заключением на своей половине в шато Фрагонар. Поместье вновь было открыто для гостей и соседей, люди приезжали и уезжали, проводя много времени с Димитриусом и его матерью в саду, полном в это время года цветов. Диана, глядя из своего красивого салона в одно из окон, имевшее такую глубокую нишу, что она могла видеть все, не опасаясь быть замеченной, часто наблюдала за группами мужчин и элегантно одетых женщин, прогуливающихся по бархатистым лужайкам или по тщательно ухоженным дорожкам между клумбами, но неизменно делала это с поразительным отсутствием интереса. Люди, казалось, потеряли всякую связь с ее существованием. Выполняя обещание, Димитриус приходил каждый день, когда в доме или в саду никого не было, и прогулки с ним доставляли Диане слабое удовлетворение, хотя она была бы довольнее и спокойнее, если бы ей разрешили гулять одной. Мадам Димитриус неустанно проявляла внимание и заботилась о Диане, всегда проводя с ней большую часть дня. Подобная ласка и забота всего полгода назад вызвали бы у Дианы горячую благодарность, но теперь пробуждали лишь слабое удивление. Она чувствовала себя человеком, каким-то загадочным образом лишенным понимания ценности контактов с другими людьми, хотя ее близость к тем, кого мир считал неразумными тварями, наоборот, только усилилась и наполнилась сочувствием.

Те немногие, кто встретил Диану в шато осенью, узнав, что она вернулась в Англию, не могли скрыть разочарования. Больше всех не находила себе места баронесса де Русильон, вступившая в сговор с маркизом Фарнезе с целью наладить тесные, дружеские отношения с Дианой и выведать у нее, если получится, какого рода работы велись в огромной лаборатории под куполом, где доктор Димитриус торчал почти все время. Сам Фарнезе скрывал досаду, но, узнав новость о возвращении Дианы, немедленно уехал из Женевы и, ни слова не сказав Димитриусу, прямиком направился в Лондон, решив во что бы то ни стало найти разгадку тайны. Что касается профессора Шове, его удивление и глубокое огорчение невозможно было описать никакими словами. Он не мог поверить, что Диана покинула Женеву, даже не попрощавшись с ним. Профессор был настолько удручен и расстроен, что со своей обычной прямотой признался Димитриусу в том, что сделал Диане предложение. Ученый выслушал его с насупленным терпением, надменно приподняв черные брови.

– Я так и думал, – сказал он, дослушав признание профессора до конца. – Мисс Мэй была уже немолода, и мне непонятно, почему она не воспользовалась шансом выйти за вас замуж. Она хотя бы дала вам какую-то надежду?

Шове задумался.

– И да, и нет, – наконец, печально ответил он. – Но при этом она не капризна, и я ей доверяю. Как вы заметили, она немолода. Видит Бог, о молодости женщин говорят много ерунды. Как правило, самые молодые из них – это самые бесполезные и глупые существа, думающие с утра до вечера только о себе. Мисс Мэй – благородная, умная женщина, и я был бы не прочь провести остаток жизни в ее компании.

Димитриус глянул на профессора с презрительным сочувствием.

– Полагаю, она вам еще напишет, – сдержанно заметил он. – Сейчас у нее нет постоянного места жительства, она путешествует с друзьями. Как только я получу от нее какие-либо известия, я немедленно сообщу вам.

Шове, всегда с некоторым подозрением относившийся к чужим намерениям, был обезоружен искренностью обещания и, несмотря на тревогу, решил сменить тему. Смущение профессора побудило Димитрия внутренне зло усмехнуться.

«Можно ли себе представить, – подумал он, – мое изящное творение в роли супруги столь ущербного набора случайных элементов?»

Тем временем Диана, запертая в своих роскошных покоях, ни на что не жаловалась. Она много читала, играла на пианино, работала над гобеленами и продолжала изучать себя. Диана стала достойным объектом изучения. Глядя в зеркало, она видела нежную, почти неземную красоту, окружающую ее сиянием загадочно сверкающей атмосферы. Ее глаза блестели, как у ребенка, ждущего, когда ему прочитают захватывающе интересную сказку. Тон лица был ослепительно чист, на коже цвета слоновой кости играл мягкий румянец, в кровеносных сосудах пульсировала здоровая кровь, губы приобрели росисто-алый оттенок только что раскрывшегося цветочного бутона. Диана смотрела на себя и невольно улыбалась отражению, ее не покидало странное ощущение, что она видит в зеркале другую женщину – молодую и очаровательно красивую, в то время как она сама остается увядающей простушкой. И все же отражение не давало точного представления о ее личности, потому что, помимо внешнего вида, она ощущала в себе новую жизненную силу, бурный восторг жизни, почти непостижимые радость и энергию, но, хотя эти ощущения владели каждой клеточкой ее существа, они не были, как раньше, связаны с какими-либо конкретными земными интересами. Для начала Диана почти не думала о Димитриусе и стала считать его кем-то вроде постороннего или старшего слуги, которому поручено заботиться о ней, – кем-то вроде Вашо. Она выходила с доктором на прогулки только потому, что нуждалась в свежем воздухе и любила открытое небо, а не из интереса к его компании. Диана почти не разговаривала с ним. Ее странное поведение вызывало у Димитриуса недоумение, но растущее беспокойство по поводу конечного успеха эксперимента удерживало его от того, чтобы чересчур наседать на нее и задавать слишком много вопросов.

Однажды вечером в первую неделю июня, когда в небе висел тонкий полумесяц и легкий ветерок шевелил сотни роз на ветках кустов, наполняя сад их ароматом, Димитриус пришел к Диане предложить ей прогулку по озеру под парусом. Он услышал, как она играет на пианино. Музыка была необузданной, прекрасной и новой. Когда он вошел, она немедленно поднялась и равнодушно взглянула на него, как на какое-нибудь насекомое. Димитриус замешкался.

– Я вам нужна? – спросила Диана.

– По крайней мере, для того, чтобы доставить вам удовольствие, – почти застенчиво ответил он. – Вечер так хорош. Не хотите покататься по озеру? Ветер подходящий, и яхта готова.

Диана не ответила, только накинула на плечи белый плащ из саржи и надела на голову подбитый шелком капюшон. Она прошла вместе с доктором по тайному коридору, ведущему из верхнего этажа здания в сад.

– Вам понравилась моя мысль? – поинтересовался он просительным тоном. Диана подняла глаза – яркие и холодные, как звезды в морозную ночь.

– Какая мысль?

– Насчет прогулки по озеру.

– Конечно. Весь день было очень тепло. У воды будет прохладно.

Димитриус вспомнил одну из мудростей розенкрейцеров: «Все хорошее достается тому, кто безразличен. Чем больше ты безразличен, тем ты чище, потому что для безразличного все вещи едины».

От Дианы исходили необычные флюиды, словно в воздухе запахло снегом. От нее веяло холодом, но бодрящим холодом. Димитриус сделал глубокий вдох и выдох, как человек совершивший опасное восхождение на горную вершину и обнаруживший перемену атмосферы. Диана шла рядом с почти воздушной легкостью и быстротой, его собственные движения по сравнению с ней казались ему тяжелыми и неуклюжими. Он попытался найти в уме какой-нибудь простой предмет для разговора, но ничего не придумал. Мысли стали такими же неуклюжими, как ноги. Диана немного сдвинула капюшон и взглянула на него.

– Вы сегодня устроили прием в саду? – спросила она.

– Да. Если чаепитие в саду с участием пары человек можно назвать приемом.

– Так это обычно называется. Как правило, это очень скучное мероприятие. Мне так подумалось, когда я наблюдала за вашими гостями из окна. Им было отнюдь не весело.

– Людей, не имеющих чувства юмора, невозможно развеселить. Или вызвать интерес к чему-либо, если у человека нет мозгов. Они разгуливают в окружении чудесной красоты – я имею в виду розы и другие цветы, – но не смотрят на них. Закат над альпийскими хребтами был великолепен – они его не увидели. Для них главное – еда, то есть чай, кофе, пирожные и разные виды мороженого, все, что можно засунуть в ненасытную глотку. Что бы вы сделали на моем месте? Они такие, какие есть.

Диана не ответила.

– И вы такая, какая есть, – победным тоном заявил Димитриус. – Большинством мужчин и женщин руководят главным образом две страсти – аппетит и секс. Вы не испытываете тяги ни к тому, ни к другому и поэтому находитесь на более высоком уровне.

– Чем вы?

Вопрос немного уязвил доктора, но он не замедлил ответить:

– Возможно.

Диана слабо улыбнулась – словно луч света коснулся ледяной поверхности. Они подошли к берегу озера, где их ждали яхта с живописным латинским парусом и Вашо. Диана поднялась на борт и уселась среди подушек, приготовленных для ее удобства. Димитриус сел у руля, Вашо занялся канатами. Вскоре изящное судно легко заскользило по воде, подгоняемое несильным, но уверенным ветром. Диана, полулежа на подушках и глядя на великолепное небо, поймала себя на мысли, что хотела бы уплыть прочь от всего настоящего в будущее. Прошлое казалось таким далеким, что она едва его помнила. А что ждет ее в будущем?

Димитрий, сидевший рядом с ней на корме, неожиданно заговорил тихим, осторожным тоном:

– Вы помните, что сейчас первая неделя июня?

– Да.

– Срок уже совсем близко. Вечером двадцатого числа приходите в лабораторию и будьте готовы ко всему.

Диана выслушала его безо всякого интереса, продолжая смотреть на звезды.

– Ко всему! – мечтательно повторил Димитриус. – К концу, к новому началу.

– Да, я понимаю. Я буду готова.

– Никаких колебаний и страха?

– Разве вы их когда-либо за мной замечали?

Димитриус тронул ее руку, безучастно лежащую на складках плаща.

– Нет, вы были храброй, покорной, терпеливой и послушной. Все четыре качества вместе редко встречаются в женщинах – так утверждают мужчины. Вы могли бы стать хорошей женой, вот только муж подавлял бы вас.

Диана улыбнулась.

– Я с вами согласна. С начала мира были раздавлены мириады женщин.

– Они приносили пользу в роли матерей нашего племени.

– Какого племени?

– Человеческого, конечно.

– Да, но для какой его части? – с холодным смешком продолжала она. – Например, матери ассирийцев напрасно тратили свои усилия. Что произошло с племенем, для которого они рожали и растили детей? Где слава этого древнего народа? Чем это ему помогло? От них не осталось ничего, кроме обожженных кирпичей и сомнительных скрижалей.

– Верно. Но у судьбы бывают подчас странные методы, так что существование ассирийцев, возможно, имело свой смысл.

Диана пожала плечами.

– Я этого не понимаю, – сказала она. – Мне все это кажется расточительством, бессмысленным, злым расточительством. Человек живет неправильно, ошибочно. Настоящая радость жизни должна заключаться в том, чтобы жить на земле, как луч света, бессознательно согревая и оплодотворяя все вокруг, беря свое начало из солнца и возвращаясь в солнце, не упуская ни мгновения идеального бытия.

– Бессознательность означает смерть. Луч света равнодушен и не ведает радости. Счастье дают только сознание и рассудок.

Диана промолчала.

– Вы хорошо себя чувствуете? – учтиво осведомился он.

– Лучше не бывает.

– И вы счастливы?

– Пожалуй.

– Больше, чем «пожалуй», вы не в состоянии сказать? Люди вас не поймут, если вы будете отвечать на этот вопрос «пожалуй».

Она бросила на него презрительный взгляд, который он скорее почувствовал, чем увидел.

– Вы думаете, люди смогут меня понять? – спросила она. – А мне-то зачем, чтоб они меня понимали? Их мнение безразлично мне так же, как и вам.

– Это о многом говорит. Но я мужчина, а вы женщина. Женщины должны соблюдать условности.

– Мне это ни к чему. К тому же вам не следует говорить обо мне как о женщине. Вы сами называли меня бесполой.

Димитриус замолчал. Диана дала прямой и честный ответ. Ему вспомнились слова великого ученого, у которого он почерпнул наибольшую часть своих знаний: «Чтобы обрести истинную вечную жизнь, необходимо побороть все страсти и полностью устранить враждебность природы. Притягивается не только подобное к подобному, притягиваются также аура или дух других вещей, если только их можно усвоить. И это поглощение или слияние элементов может быть либо животворным, либо разрушительным».

Он повторил про себя: «Это поглощение или слияние элементов может быть либо животворным, либо разрушительным», находя новую силу в смысле и применимости этих слов.

– Диана, – сказал он, – вы становитесь довольно сложной загадкой.

– Я и сама себе кажусь ею уже не первый день. Но это не имеет значения. Ничего больше не имеет значения.

– Ничего? Даже любовь? Раньше она была для вас очень даже важна.

Диана холодно усмехнулась.

– Любовь – это иллюзия. И я раньше принимала иллюзию за реальность. Но теперь я стала умнее.

Димитриус повернул руль, яхта двинулась в сторону дома. Латинский парус сверкал, как вскинутое крыло чайки. Заснеженные альпийские хребты напоминали замерзшие волны с белыми шапками пены. Под днищем лодки временами искрилась серебряными клиньями синяя, почти черная рябь воды.

– Боюсь, что вы заразились от меня цинизмом, – медленно произнес Димитриус. – А жаль. Теперь, когда вы решили, что любовь – это иллюзия, вас вдруг начали обожать. Мужчины жаждут все получить от вас, а вам нечего им дать.

Доктор взглянул на Диану – она улыбалась бессердечной улыбкой.

– Вы мило выглядите и будете выглядеть еще лучше, – продолжал он. – Я уже сейчас могу предсказать, что вы станете безумно красивы. Бесполая красота сродни красоте богини – она разит поклонников наповал, как молния. Похоже, это же состояние ждет вас, так что вам лучше научиться любить – хотя бы из жалости к тем, кого может погубить ваше равнодушие.

Диана приподнялась на локте и с любопытством взглянула на спутника. Лунный свет освещал его темное, непроницаемое лицо, стального цвета глаза блестели под черными ресницами, на челе лежала тень меланхолии.

– Вы забываете, что я стара. Я вовсе не молода в том смысле, в каком вы предполагаете. Я себя знаю. Следы долгого одиночества и печали, разочарования и обманутых надежд, жестоких страданий, причиненных мне по той простой причине, что я слишком сильно любила и хранила верность, глубоко отпечатались в моем мозгу. Их невозможно стереть. Получается, что под оболочкой молодости, возвращенной посредством науки, под маской милой внешности я, все та же Диана, живу, как узница в тюрьме, сознавая одно: сколько бы восхищения и любви я ни вызывала, это не более чем реакция на обертку, но не на истинную суть. И вы называете это любовью? Любовь – это божественное свойство души, а не тела.

– Как вы думаете, у многих ли есть душа? У одного человека из миллиона и то вряд ли.

Яхта подплыла к берегу, они вышли. Диана с тоской оглянулась на блики, танцующие на воде.

– Прекрасная прогулка, – поблагодарила она просто и естественно. – Большое спасибо.

Диана посмотрела в глаза спутника с искренней улыбкой, и у доктора неожиданно перехватило дыхание от ее целомудренной красоты.

– Это я должен вас благодарить, – ласково ответил он. – Я знаю, как тонко вы чувствуете природу. Ваша кровь впитала свет солнца, по вашим жилам течет сила воздуха. Хотите признавайте, хотите нет, но вы получаете удовольствие от жизни, сами того не ведая. Странно, но это так. Диана, поверьте мне, я хочу, чтобы вы были счастливы – не только «пожалуй, счастливы», а по-настоящему. Вся ваша сущность должна излучать солнечный свет, из которого вы теперь отчасти состоите.

Диана, ничего не ответив, дошла плавной, грациозной поступью до дома, где Димитриус распрощался с ней на пороге ее комнаты, пожелав спокойной ночи.

– Мы будем редко видеться до вечера двадцатого числа, – предупредил он. – Надеюсь, что вы будете молиться не только о себе, но и обо мне тоже.