Через два или три дня шато Фрагонар обезлюдело – окна были закрыты ставнями, ворота заперты. Слуг распустили по домам. Сторожить имущество остался один немой Вашо с его черным лицом, белыми зубами и глазами навыкате. Обычные знакомые, заглянув в поместье, уходили ни с чем, и даже баронесса Русильон, известная способностью выпытать подноготную у кого угодно, ничего не сумела узнать, кроме того, что было аккуратно написано на карточке, которую Вашо вручал всем посетителям: «Доктор и мадам Димитриус уехали на несколько недель». О Диане Мэй вообще не было никаких сведений. Среди людей, наиболее удивленных и покоробленных таким поворотом событий, был маркиз Фарнезе. Ему самому пришлось отлучиться по делам в Париж, но он вернулся, как только представилась возможность, в Женеву, надеясь в достаточной мере втереться в доверие к Диане и выудить из нее надежную информацию о проектах Димитриуса. Его постигло горькое разочарование – маркиз не только обнаружил, что Диана уехала, но и не смог узнать, куда именно. Профессор Шове тоже остался в полном неведении, поскольку Диана прислала всего лишь короткую записку:

Мой дорогой друг!

Я на некоторое время уезжаю с мадам Димитриус. Ей нужно сменить воздух и обстановку. Я сразу же с вами свяжусь после моего возвращения. Обещаю часто думать о вас во время поездки.

Любящая вас,

Шове поместил записку в сейф вместе с другими драгоценностями. «Любящая вас» – эти слова ласкали душу и вселяли надежду. В часы одиночества он занимал себя составлением эскизов небольшой тиары для Дианы, в которую намеревался вставить некоторые редчайшие драгоценные камни из своей коллекции.

Тем временем шато Фрагонар и его прекрасные сады погрузились в студеное безмолвие, вызванное невероятно суровой зимой. Никто больше не приезжал туда и не выходил оттуда, однако хозяева домов, жившие на противоположном берегу озера и наблюдавшие за крышей и печными трубами поместья сквозь кроны голых деревьев, утверждали, что огромный стеклянный купол всегда был в большей или меньшей мере освещен, как будто в здании постоянно горел свет. Поначалу ходило много слухов, догадок и противоречивых предположений, но, не находя оснований, они быстро затухали, потому что большинство людей больше склонны думать о себе, чем о других.

Будь у слухов не только миллион языков, но и миллион глаз, то, возможно, им предоставился бы случай увидеть Диану в разгар «сезона» в Давосе, где в круговерти зимних видов спорта и веселья она слыла «красоткой» и всеобщей любимицей. Еще три-четыре месяца назад она была «сдана в архив» и «путалась под ногами», но теперь ей льстила и искала ее компании целая толпа поклонников, которым ее общество, похоже, никогда не надоедало. Она блестяще вела беседы, изумительно танцевала и прекрасно каталась на коньках, делая последнее настолько хорошо, что один глупый пожилой господин окрестил ее Снежной королевой, а другой, помоложе, но не менее пылкий, назвал ее Boule de Neige, что по-французски звучит более изящно, чем обыденный «снежок». Диана принимала знаки внимания с ироничным безразличием, что делало ее еще привлекательнее для мужчин, чей «охотничий» инстинкт, наткнувшись на препятствие в погоне за добычей, вспыхивал с новой силой. К своему удивлению, Диана находила, что она часто становилась предметом соперничества и ревности.

«Если бы они только знали, сколько мне лет, – подумала она однажды. – Если бы только знали…»

Но они не знали и даже не догадывались. Со временем и Диана была вынуждена это признать. Каждый день из зеркала на нее смотрело красивое, не тронутое годами лицо с мягкими молодыми контурами и ясными глазами, выражавшими невольную радость от ощущения превосходного здоровья и жизненной силы. Изменения были настолько заметны и очевидны, что Диана без стеснения открыто обсуждала их с мадам Димитриус, когда они бывали наедине. Поначалу пожилая дама нервничала и боялась вызвать гнев своего властолюбивого сына, но Диана успокоила ее, пообещав, что никогда не расскажет ему о доверительной природе их отношений. Обе почувствовали несказанное облегчение, когда между ними установилось полное доверие, и они начали говорить без утайки. Особенно важно это было для мадам Димитриус, которая страстно желала убедиться, что Диана не испытывает никаких физических страданий или душевных мук в результате использования Федором своих чрезвычайных и, как она воображала, сверхъестественных способностей. Мадам успокоилась, после того как Диана заверила ее, что никогда не чувствовала себя лучше и счастливее.

– Мне как будто подарили новую жизнь, – однажды сказала Диана, когда они сидели в частной гостиной отеля с красивым видом на заснеженные горные вершины. – Мне кажется, что я заново родилась. Прошлые годы унесло, словно мусор ветром. Я часто размышляла над словами: «Если только не будете рождены заново, не вступите в Царство Божие». Они казались мне загадкой, но теперь уже не кажутся. Я словно вошла в Царство Божие, смотрю на славную красоту гор, снега, сосен и чувствую себя необычайно живой, всем благодарной, всех любящей. Правда!

Мадам Димитриус бросила на нее серьезный взгляд.

– Значит, вы не думаете, что мой сын провинился перед Всевышним своей связью с этими странными, неведомыми силами?

– Дорогая мадам, – быстро ответила Диана, – ни на минуту не допускайте такой мысли! Она зародилась в глупые времена, когда церковь боялась правды и пытала тех, кто ее говорил. Разве преступление использовать данные нам Богом умственные способности в полной мере и вести исследования, чтобы обнаружить чудесные преимущества и блага, которые могут получить люди, развивающие свои разум и знания? Я считаю гораздо большим преступлением против Бога умышленное упорство в невежестве относительно Его доброты по отношению к любому человеку.

– Возможно, вы правы, – вздохнула старушка. – Боюсь, я одна из тех, о ком сказано: «Кто сей, омрачающий Провидение словами без смысла?»[28] В конце концов, для меня главное видеть вас счастливой, в добром здравии и – что самое удивительное – молодеющей с каждым днем. Вы же сами это видите, не так ли? И чувствуете тоже?

– Да. – Но тут в глазах Дианы появилось странное, отрешенное выражение. – Есть, однако, одна вещь, которую я пока не могу объяснить даже самой себе. Я чувствую себя счастливой и четко реагирую на все, что вижу и слышу, но все-таки за всем этим стоит ощущение, будто я лишена каких-либо эмоций.

– Моя дорогая Диана. – Голубые глаза мадам Димитриус открылись чуть шире. – Какие странные вещи вы говорите! Вы полны чувств.

Диана решительно покачала головой.

– Нет, неправда. Это все только видимость. Я честно вам говорю. По крайней мере, так обстоит дело с людьми и с событиями, к которым причастны люди. Я совершенно не испытываю по отношению к ним никаких эмоций. Единственное чувство, которое у меня есть, – это сдержанный восторг при виде красоты небес, бликов солнечного света на холмах и равнинах, прелести цветка или роскошного природного пейзажа, но я, похоже, полностью утратила ощущение связи с человечеством.

– Моя милая девочка… – ошарашенно начала мадам.

Диана рассмеялась.

– Ага, теперь и вы называете меня девочкой! – весело воскликнула она. – Все в отеле так меня зовут. Я вовсе не девочка, а женщина зрелого возраста, но никто в это не верит. Даже Федор и тот теряется. Сегодня утром он назвал меня «дорогое дитя». – Она опять рассмеялась красивым, переливчатым смехом. – Да, дорогая мадам, это непреложный факт. Вместе с возвращением молодости во мне развивается беззаботное равнодушие молодых людей к эмоциям. Люди, существа, разгуливающие на двух ногах, поглощающие еду и умеющие произносить слова, меня совершенно не интересуют, если только не делают какую-нибудь глупость, воображая, что поступают умно. В таком случае я смеюсь, да и то не всегда. Даже ваш гениальный сын с его поразительными способностями и месмерическим взглядом, от которого у меня раньше бежали мурашки по спине, больше не вызывает у меня никакого беспокойства по поводу окончательного исхода его эксперимента, в котором я участвую. Ясно, что до сего дня эксперимент проходил успешно. Но каким будет конечный результат, я не знаю, и меня это не заботит.

– Не заботит? – в недоумении повторила мадам. – Неужели вам все равно?

– Совершенно! И это хуже всего. Видите ли, дорогая мадам, ваш сын Федор приобрел меня как объект для проведения опытов. Однажды он честно сказал мне, что для него нет разницы, умру ли я вследствие эксперимента или выживу. Ничего, мол, не поделаешь, и я в принципе с ним согласна. До настоящего времени я не умерла, и смерть, похоже, мне пока не грозит. Наоборот, я закаляюсь. Да-да! Медленно, упорно закаляюсь. Я не имею в виду мускулы или кровеносную систему, нет, но мои чувства и эмоции определенно становятся нулевыми. – Опять раздался веселый смех, глаза Дианы беззаботно сверкнули. – Но это даже хорошо. Мужчины хвастают отсутствием эмоций, так что без них даже лучше. Я прекрасно провожу здесь время, мне нравятся физическая активность, чистый воздух, катание на коньках и санках, танцы по вечерам, все это очень весело, но я не ощущаю, будто все эти развлечения настолько уж замечательны, как выглядят. Мужчины каждый день льстят мне: «Как вы хорошо катаетесь на коньках», «Как вы хорошо танцуете», «Как вы хорошо играете» и даже «Как вы очаровательно выглядите». Если бы кто-то сказал мне такое полгода назад в Англии, я была бы настолько довольна и раскованна, что мои страхи и неловкость в обществе мгновенно исчезли бы. Но сейчас! Сейчас мне попросту все равно. Я всего лишь думаю: какие же эти мужчины дураки.

– Вы не должны забывать, – ласково напомнила мадам Димитриус, – что полгода назад вы выглядели совсем иначе.

– Вот-вот! В том-то все и дело! – Диана с досадой взмахнула рукой. – Именно это я презираю и ненавижу. Обо мне судят только по внешности. Но я все та же, что и полгода назад, я и тогда так же хорошо, как сейчас, танцевала, каталась на коньках, играла на пианино, но никто мне даже слова доброго не говорил. Но теперь, что бы я ни делала, это вызывает преувеличенные комплименты – разумеется, исключительно со стороны мужчин. Женщины терпеть не могут успешных соперниц. Насколько все это мелочно и ничтожно! Я выгляжу молодо, но жизненного опыта у меня, как у старухи, – опасное сочетание, вам не кажется? Хотя, если правда, что наши души после смерти превращаются в ангелов, то с начала мира они должны были накопить колоссальный опыт.

– И оглядываясь назад, они все понимают, – подхватила мадам Димитриус. – Какой-то великий писатель сказал: «Понять значит простить»[29].

Диана пожала плечами.

– Возможно, – равнодушно признала она. – Но ангел из меня никудышный. У меня не получается быть великодушной. Я горячо презираю несправедливость, черствость, жестокость и трусость, и не способна их прощать. Я ненавижу лицемерие, особенно лицемерное благочестие. И мне доставило бы удовольствие отомстить лицемеру. Я скорее спасла бы муху, тонущую в кувшине с молоком, чем вероломного человека, которому грозит виселица.

– О боже, – улыбнулась мадам. – Какие сильные слова! А вы еще уверяете меня, что не испытываете эмоций.

– Ненависть я как раз чувствую. Такого рода эмоции, похоже, меня не отпускают. Но любовь, участие, сочувствие к другим людям – нет, десять тысяч раз нет! Ты можешь любить мужчину со всем пылом и страстью, а он все равно не преминет хвастать в клубе твоим к нему «интересом», распуская о тебе гнусные слухи (вы ведь знаете, что некоторые клубы напоминают закуток, где стирающие белье женщины обмениваются сплетнями). Ты можешь потратить половину жизни на проявление участия и сочувствия к другим, а они лишь с подозрением спросят: «Это еще зачем?» и раскритикуют тебя при первой возможности, не находя в твоих словах и делах признаков честности или бескорыстия. Нет-нет, лучше уж играть марионетками, чем самой быть одной из них.

– Вы ожесточились, моя дорогая, потому что вам не досталось настоящей мужской любви.

Диана со смехом вскочила с кресла.

– Может быть. Вот только о так называемой настоящей мужской любви вряд ли стоит жалеть. Вы слишком сентиментальны, дорогая моя, и жили сообразно раннему викторианскому духу, нашли возлюбленного, которому отдали сердце на манер святого Валентина и с которым, как положено, обвенчались и родили ему ребенка. Вот и все. И какого ребенка! Федора Димитриуса – доктора наук, повелителя бесчисленных таинств, но для вас он всего лишь родимый сыночек, дар Божий. Меня же гложет мысль: а стоило ли оно того? Не слушайте меня, моя милая. Во мне говорят закалка и холодный свет. Я чувствую себя как ледник, где мы недавно побывали, движущийся со скоростью три сантиметра в тысячу лет. Сегодня вечером устраивают спортивный бал на льду, будет полная луна, и ваш чудесный сын согласился прийти покататься на коньках. Жаль, что вы не сможете посмотреть на нас.

– Я слишком стара, – вздохнула мадам Димитриус. – Если бы только Федор мог сделать меня молодой, как вас.

– Он боится, что это вас убьет. А вот меня ему не страшно убить.

С этими словами Диана ушла, а мадам, отложив рукоделье, стала молча молиться, чтобы зло миновало любимого сына, занятого решением таинственных задач, связанных в ее простом, неразвитом воображении скорее с силами тьмы, чем света.

Диана имела на спортивном балу колоссальный успех. Одетая в конькобежный костюм из черного бархата, отороченный белым мехом, с кокетливой вязаной шапочкой набекрень и букетиком эдельвейсов на шее, она выглядела невероятно прелестной «девушкой», и от поклонников не было отбоя. Когда Димитриус подошел к ней, чтобы прокатиться вместе в обещанном глиссе, она встретила его равнодушной улыбкой, немного его задевшей.

– Вы устали? – спросил он. – Не хотите больше кататься?

Она посмотрела на него с веселым удивлением.

– Я никогда не устаю и могу скользить по льду целую вечность, если бы только это занятие, как и все другие, не набивало оскомину. А вот вы решили покататься с женщиной зрелого возраста, когда вокруг столько хороших девушек.

– Вы здесь самая симпатичная девушка, – с улыбкой ответил он. – Все так говорят.

– А что говорите другим вы?

– Я, естественно, с ними соглашаюсь.

Димитриус взял ее под руку, и они без усилия покатились по льду, сиявшему, словно полированный хрусталь под светом луны и факелов, установленных по бокам катка людьми, отвечавшими за развлечения постояльцев отеля. Легкость и грация Дианы с первого дня служили предметом восхищенных замечаний крохотной части человечества, собравшейся провести сезон в Швейцарских Альпах, но в тот вечер она, казалось, превзошла саму себя и выписывала вместе с Димитриусом восхитительные па и «фигуры» с быстротой летящей птицы. Мужчины наблюдали с угрюмой досадой, полагая, что Димитриус слишком долго наслаждается ее компанией. Женщины поглядывали на Диану с нескрываемой завистью. Однако через час она заявила, что «с нее хватит», сняла коньки и со спокойной покорностью покинула вместе с Димитриусом место веселого праздника на катке возле отеля. Они шли по сосновой аллее, острые верхушки деревьев упирались в морозное небо с яркой луной, напоминая гигантских сказочных ночных стражей. Внезапно остановившись посреди зловещего зимнего безмолвия, Диана сказала:

– Доктор Федор, известно ли вам, что мне с момента приезда сюда сделали предложение уже три человека?

Он снисходительно улыбнулся.

– Вот как? Я не удивлен. И вы все три отклонили?

– Разумеется! Что в них толку?

Черные глаза ученого вопросительно сверкнули из-под полуопущенных сонных век.

– Какой в них толк, решать вам и только вам. Если вам нужен муж…

– Не нужен! – отрезала она, топнув ножкой о мерзлую землю. – Я его возненавижу!

– Не повезло бедняге. Почему?

– Ах, потому. – Она помедлила, потом засмеялась. – Потому что он вечно будет торчать рядом. У него будет право везде меня сопровождать. Какая скука!

– Любовь… – нравоучительным тоном начал Димитриус.

– Любовь! – Диана бросила на него взгляд, полный презрения. – Вы же в нее не верите. И я тоже не верю. При чем тут любовь?

– Ни при чем, – спокойно согласился он. – Вы сама по себе награда за мои старания, Диана. Вы стали очень красивой.

Она отвернулась, сделав нетерпеливый жест, и пошла дальше. Димитриус догнал ее.

– Вам не понравились мои слова?

– Не понравились. Потому что эта красота – вымученный результат ваших действий, она не дана мне от природы.

Димитриус резко схватил ее за руку и сжал ее, как тисками.

– Вы говорите глупости! – сказал он низким, строгим голосом. – Вымученный результат, как вы его назвали, вовсе мне не принадлежит. Я всего лишь обнаружил и использовал энергию восстановления жизни, которая присутствует в Божьей природе, в воздухе и вложена во все живые существа. Ваша красота – от Бога! Поднимите глаза и вы увидите силу Всевышнего, «творящего все новое»[30].

Пылкость и напор в голосе ученого заставили Диану замереть в благоговении, ее рука безвольно лежала в ладони спутника.

– Мужчины делают вам предложение, – продолжал он, – потому что они находят вас привлекательной, ваше лицо и фигура будят в них страсти. В этом случае речь не идет о настоящей любви; большинство предложений о вступлении в брак так и так с ней не связаны. Магнетизм женского пола – вот что их притягивает, но у вас, моего объекта, нет пола! Кроме нас двоих этого никто не в силах понять. Чисто физическая любовь, спаривание с целью продолжения рода, подходит вам не больше, чем ангелу. Вы находитесь вне сферы материального и чувственного. Однако любовь, способная затронуть вашу душу, ее бессмертную сущность, которая в силу своей природы выражается в молодости и красоте, все еще может прийти к вам. Вы все еще можете ее испытать. Поэтому будьте осторожнее, говоря о вымученном результате, ведь за всеми силами, которые мне позволено использовать, стоит самая великая сила, которой я смиренно служу.

У него вырвался тяжкий вздох. Димитриус выпустил руку Дианы так же неожиданно, как схватил ее.

– Вы не ощущаете никаких негативных эффектов? – деловито осведомился он.

– Нет. Не ощущаю. За исключением…

– За исключением чего?

– Ах, ничего особенного. Просто я как будто потеряла часть самой себя. Мне стали неинтересны люди и события, у меня пропало сочувствие к человеческим делам. Любопытно, не правда ли? Мне кажется, что я скорее часть атмосферы, чем земли. Я люблю деревья, траву, цветы, птиц и все то, что называют миром природы, больше, чем мир людей. Разумеется, я всегда любила природу, но то, что раньше было предпочтением, теперь превратилось в страсть. Когда вы закончите свой эксперимент, и, если я еще буду жива, я скорее всего сделаюсь отшельницей и буду жить в лесу, подальше от людей. Плоть и кровь отталкивают меня своей грубостью.

Димитриус был ошеломлен и озадачен. Он посмотрел вслед Диане, направившейся к отелю, и в который раз за вечер отметил про себя изысканную легкость ее походки.

– Вы не почувствовали себя хуже в физическом смысле, принимая дозу каждые две недели? – спросил он.

– Нет-нет, со мной все в порядке, – быстро ответила Диана. – Могу искренне заверить вас, что я чувствую себя как никогда хорошо. Теперь ваши огненные капли больше не вызывают у меня странных ощущений, и я принимаю их без малейших колебаний. Они дают мне ясность мысли и бодрость. Но каких-то чувств я не испытываю – ни удовольствия, ни боли. Странно, не правда ли?

Они достигли входа в отель. Диана остановилась на лестнице. Лунный свет падал на ее лицо сбоку, придавая ему невероятно чистое и спокойное выражение, словно лику ангела в каком-нибудь соборе.

– Да, возможно, странно, – согласился Димитриус. – Как я и говорил, я не могу предсказать, какой эффект окажет смесь элементов после их соединения и перегонки. Состав можно испытать только на вас и только таким способом получить какие-то сведения. Но то, что у вас нет никаких эмоций, кажется мне преувеличением. Ведь вы, например, испытывали большое удовольствие от катания на коньках сегодня вечером, не так ли?

– Вовсе нет. – Улыбка Дианы была так же холодна, как лунный свет на снегу. – Я каталась по льду, прилагая не больше волевых усилий, чем парящий в воздухе мыльный пузырь. Я действовала так же бессознательно, как этот пузырь, и была так же равнодушна. Пузырь не озабочен тем, что может лопнуть. И я тоже. Спокойной ночи!

Она нажала на вращающуюся дверь отеля и вошла внутрь.

Димитриус остался стоять под луной, злясь на Диану и на себя, хотя не мог назвать причину. Он закурил сигару и стал расхаживать туда-сюда перед отелем, пытаясь успокоить раздражение курением, но мало преуспел.

«Диана стала по-настоящему красива и привлекательна, – размышлял он. – Если все пойдет, как задумано, она будет воистину прекрасна. А что потом? Когда все процессы старения будут остановлены и обращены вспять, а стимулирующие силы творческого обновления затронут каждую клетку ее организма, каков будет конечный результат? При этом ее психика, возможно, не изменится. В этом не приходится сомневаться, потому что жизненный опыт человека, начиная с раннего детства, оставляет в мозгу неизгладимый отпечаток, и человек неспособен изменить его, как фотограф не может изменить негативы снимков, хранящиеся в темной лаборатории. Вопрос в том, как ее психика уживется с новой личностью? Сумеет ли Диана найти равновесие между ними? Уже сейчас хорошо видно, что мужчины положительно теряют из-за нее голову. Ну и что с того? Они не в первый раз сходят с ума по женщинам, выпадающим из представлений о слабом поле».

Он посмотрел на тихое небо с ледяными мерцающими звездами, снежные пики и яркую луну.

– Слава богу, что я никогда не любил ни одну женщину, кроме матери, – сказал вслух Димитриус. – Это избавило меня как от безделья, так и от тревог. Терять время и покой лишь потому, что женщина улыбается или хмурится, может только дурак либо сумасшедший.

Он вошел в отель и докурил сигару в холле с другими курильщиками, не замечая, что некоторых из них корчило при виде его красивого лица и фигуры по той простой причине, что он, очевидно, был опекуном, а его мать компаньонкой самой красивой девушки этого сезона в Давосе Дианы Мэй. Поэтому, полагали они, она, вероятнее всего, влюбится в своего спутника, а он в нее. Именно так, гогоча, словно стая гусей, общество раскладывает по полочкам людей и события, не подозревая, что гуси неспособны видеть дальше забора, окружающего маленький двор фермы.