Тем временем Диана в своей комнате предавалась занятию, которое в последние годы редко вызывало у нее радость, – смотрела на себя в зеркало. Ей не терпелось выяснить, какие именно изменения в ее внешности изумили мадам Димитриус до такой степени, что даже ее властный сын не смог удержать ее от открытого проявления удивления. Диана стояла перед высоким псише, вглядываясь в него, подобно волшебнице Шалот, увидевшей в волшебном зеркале «и шлем, и яркий цвет пера» проезжавшего мимо сэра Ланчелота[23].

Лицо Дианы оставалось серьезным и спокойно-задумчивым, но она при всем желании не могла заметить никаких положительных изменений. Разве что едва заметно смягчились и округлились контуры щек и стали чуть ярче глаза, но такие улучшения нередко появлялись, как ей было известно, в виде временного эффекта от смены воздуха или вследствие радостного состояния ума, исчезавшего с такой же быстротой, с какой появлялось. Все еще пытливо разглядывая свое отражение, Диана сбросила голубое платье и осталась – невзрачная и худая – в одной нижней юбке и маечке. Она была настолько худа и некрасива в собственных глазах, что поспешила вытащить заколки из волос, чтобы их яркие волны прикрыли тощие плечи и плоскую грудь, смягчив неженственную угловатость пропорций. С глубоким вздохом Диана подняла упавшее на пол платье, встряхнула его и повесила на вешалку в шкаф.

– Все это глупости! – заявила она. – Я такая же худышка, как и прежде. Что во мне разглядела мадам Димитриус, настоящая загадка. А он…

Случайно поймав отражение своей головы в зеркале, Диана вдруг поняла, что видит профиль красивой женщины со светлой кожей и сверкающими глазами вместо обычной угрюмой мины и поджатых губ. От неожиданности Диана даже нервно вздрогнула.

– Кто это? – тихо прошептала она в тишине. Потом пошевелила рукой – отражение исчезло. – Ба, да это же я! Кажется, я.

Потрясенная, она села и задумалась. Потом попыталась вновь поймать тот же угол зрения с помощью ручного зеркальца, но у нее ничего не получилось. Какую бы позу она ни принимала, прежний эффект не возникал.

– С ума можно сойти, – сказала она. – Больше не буду забивать себе голову. Надо просто признать, что я чувствую себя более здоровой и довольной, чем когда-либо раньше, а потому и выгляжу лучше. Вот только мадам Димитриус раньше этого не замечала. А он? А-а-а, он вообще на меня не смотрит – лишь бы работа выполнялась как следует. Если бы загадочный шарик из пробирки меня прикончил, интересно, он бы пожалел меня?

Она немного подумала, затем отрицательно игриво тряхнула головой и недоверчиво улыбнулась. Диана закончила раздеваться и накинула на себя теплый будуарный халат – красивый наряд из бледно-розового шелка с белым меховым подбором, прощальный подарок подруги Софи Лэнсинг, которым, по ее словам, могла бы гордиться даже принцесса. Потом прошла в гостиную, где в камине весело горел огонь, и села читать. Среди нескольких стоящих на полках книг, принесенных для ее развлечения, была одна с названием «О заблуждениях, которым подвергаются мудрейшие», изданная в 1584 году. Взяв ее, Диана наугад открыла главу «О заблуждениях любви». Книга была написана на староанглийском языке с использованием множества причудливых выражений, более острых и емких, чем современный газетный жаргон.

«Как много существует трезвых и здравомыслящих людей, – размышлял древний автор, – тем не менее презренно позволяющих вводить себя в заблуждение этой страсти, которая, по сути, является не чем иным, как животным влечением мужчины к женщине и женщины к мужчине, ничуть не превосходящим феномены в мире насекомых и диких животных. Ибо, сколько бы они ни называли это чувство любовью, оно не что иное, как похоть – столь же низкий инстинкт или привычка, как жажда крепких напитков или чего-либо еще, способного утолить ненасытные требования необузданного аппетита. Любовь, однако, не имеет ничего общего с похотью, ибо любовь – это принцип, а не страсть. А посему утешительно читать в Священном Писании, что на небе нет ни браков, ни венчаний, ибо там мы подобны ангелам. Быть подобными ангелам означает, что мы должны жить принципом, а не страстью. Если бы мы могли вообразить, что двое разумных людей на этой земле способны достичь такого уровня взаимопонимания, чтобы любить друг друга в этом высшем смысле, их нежность друг к другу не знала бы границ, а тонкость души не оскорблялась бы животностью тела. Воистину печально и прискорбно, что мы вынуждены спускаться от неописуемого блаженства небесного идеала к отвратительному состоянию земного скотного двора, где самую прекрасную деву, взлелеянную в ласке, с характером не более грубым, чем у розы или лилии, убеждают обманом «любви» отдать свою красоту на поругание лишающему невинности прикосновению, которое уничтожает девичью сдержанность, грацию и скромность. Ведь, как хорошо известно, обыденность брачных отношений разрушает все романтические иллюзии и низводит самую прекрасную натуру до уровня грубого животного. И хотя считается необходимым, чтобы поколения рождались без ограничений, дабы наполнять и без того перенаселенный мир, сдается мне, что эта необходимость не так велика, как кажется. Неразумное перенаселение плодит войны, эпидемии и голод, ибо, как избыточное размножение клещей в сыре приводит к его порче, так и избыточное размножение людей приводит к порче мира. Поэтому мудрым и глубокомысленным людям очевидно, что, хотя материальная и животная часть человечества может вполне успешно множить свой вид, не имея высокого представления о своих телах или душах, более умное и чистое меньшинство с более ясным и тонким темпераментом, возможно, найдет путь к более благородной и прочной «любви», чем та, которую ошибочно называют этим именем, – любви, которая будет удовлетворять, не пресыщая, и которая столь гармонично соединит две души в одно целое, что от их союза родится бессмертное потомство с великими мыслями и делами, способное принести пользу будущим поколениям и указать путь возвращения в утраченный рай».

Диана опустила книгу на колени и глубоко задумалась, глядя на языки пламени. Любовь была предметом ее вожделений, единственным удовольствием, которого она так и не испытала. Быть любимой, быть для кого-то «прекрасной душой» казалось ей вершиной всех желаний. Она могла сказать вслед за героем поэмы Теннисона «Мод»:

Мысли Дианы, словно почтовые голуби, летели «домой» на воздушных потоках памяти, возвращаясь в те дни, когда она верила или обманывалась, что у нее есть возлюбленный, чья любовь будет вечной, – смелый, блестящий кавалер с широкими плечами и приятной внешностью, о каких говорят «глаза в глазах готовы раствориться»[25]. Обручившись с блестящим кавалером, она благодарила Бога день и ночь за привалившее ей счастье. Свет в небе и цветы в полях, казалось, разделяли восторженную благодарность ее души, а пение птиц звучало в ушах Дианы свадебным хором. Она перебирала в уме события этого далекого периода своей жизни, пытаясь понять, что же, в конце концов, они для нее значили. Почему, когда все жестоко оборвалось, она проливала безумные слезы и в смертельном отчаянии взывала к Богу? Стоило ли до такой степени подрывать свое физическое и духовное здоровье из-за какого бы то ни было блестящего кавалера? Да и что он такого сделал, чтобы заслужить столь страстные сожаления, столько слез и стенаний? Он часто ее целовал (когда был в настроении для поцелуев) – подчас чаще, чем ей хотелось. Он порывисто обнимал ее во время коротких страстных приступов любви, окрашенной жадной чувственностью, вызывавшей у нее невольное отвращение. Называл ее разными ласковыми именами – «сладенькой», «дорогой», «лесной нимфой». Последнее прозвище он дал ей, когда случайно встретил ее в тенистом уголке Кью-Гарденс. Ему оно казалось поэтичным, но Диана в душе считала его глупым. Какой реальный смысл имели все эти излияния? Когда его полк неожиданно отправили в Индию и им пришлось расстаться, кавалер клялся хранить верность и, не слушая возражений, обещал, что, «как только появятся деньги», пошлет за ней, чтобы они могли воссоединиться, и что он женится на ней. Этого-то счастливого завершения она и ждала, храня любовь и верность целых семь лет. Постепенно письма жениха становились все короче и приходили все реже. Наконец, умер его отец, и блестящий кавалер, получив большое наследство, нанес последний удар в терпеливо ждущее перемен сердце Дианы. В последнем письме он сообщил, что женился. Все надежды и упования Дианы осыпались, как лепестки увядшего цветка. Ее подруга Софи Лэнсинг, возмущенная бездушным обращением, посоветовала ей немедленно «завести нового мужчину». Бедная Диана была неспособна это сделать. Ее душа была преданна и нежна, она не умела переключать внимание с одного объекта на другой одним махом. Обо всем этом Диана, сидя теперь в кресле у камина в очаровательной комнате, которую временно могла называть своей, окруженная уютом и роскошью, вспоминала с иронией. Она посмотрела на свою маленькую, изящную кисть руки, на пальцы без колец, на одном из которых столько бесплодных лет блестело, как знак ее постоянства, кольцо, подаренное кавалером по случаю помолвки. Бедная ручка! На данный момент она, покорная и красивая, лежала на розовом шелке будуарного халата, такая же белая, как мех, проглядывающий между пальцами. Диана неожиданно сжала руку в кулак.

«Я хочу наказать его, – мысленно произнесла она. – Пусть месть мелочна и злопамятна, но она свойственна человеку. Я хочу, чтобы он поплатился за свою измену. Я не пожалею ни его самого, ни его толстую жену. – Диана невольно рассмеялась. – Как глупо я рассуждаю. Много шума из ничего. Толстая жена – само по себе наказание. Он богат, у него большой дом в Мейфэре и пятеро уродливых детей. Этого должно быть вполне достаточно. Я недавно видела его жену на базаре – ходячее желе! Одежда на ней сидела, как на моей бедной матери. И улыбалась она мерзкой, удовлетворенной улыбкой, характерной для тупиц. Даже если не получится сделать ничего другого, я хотя бы разрушу это самодовольство и самоуспокоенность, сочащиеся елеем. Да, это было бы здорово! И кто знает, может быть, я еще сумею это устроить».

Диана поднялась, старинная книга о заблуждениях упала на пол. Стройная фигура Дианы, завернутая в алый шелк и белый мех, выглядела невероятно грациозной и уравновешенной. Имейся в гостиной такое же зеркало, как в спальне, она, вероятно, смогла бы увидеть в своей внешности черты, способные вызвать восхищение у мужчин. Однако мысли Дианы были сейчас направлены не на себя, она вообразила постаревшего бывшего жениха, раздавшегося в талии и погрузневшего, с гадкими морщинами и складками, избороздившими некогда гладкое и красивое лицо, представила его себе ведущим жизнь подкаблучника своей тучной жены и с большим или меньшим смирением подчинившимся своей участи и вновь рассмеялась чистым смехом беспричинной радости.

«Я, как Гамлет, очень горда и мстительна, хотя мне положено от души благодарить, – подумала она. – Потому что, если рассудить по-честному, то я ничего не потеряла в лице мужчины, который наверняка оказался бы неверным мужем. Но мне нанесли оскорбление. Он бессердечно заставлял меня ждать его долгие годы, а потом выбросил, как изношенную обувь. Из-за такой обиды я вправе негодовать, и, если предоставится возможность, я за нее отомщу. – Брови Дианы сдвинулись сами собой, и она вздохнула. – Какая нелепая идея! Я рассуждаю так, будто еще молода и весь мир лежит у моих ног. Как будто у меня есть власть, позволяющая осуществлять мечты, в то время как на самом деле все уже в прошлом, и мне осталось лишь коротать остаток жизни, как придется».

Но тут, точно шепот в тишине, на ум пришли слова Димитриуса, которые он произнес в первый вечер после ее приезда: «Что бы вы сказали, если бы могли вернуть себе молодость?»

По нервам пробежал трепет, словно через них пропустили электрический ток. Неужели Димитриус действительно разгадал секрет, на который намекает, или всего лишь обманывается, и его мозг из-за чрезмерных нагрузок утратил рассудительность? Диана слышала об ученых, которые, поразив мир блестящими исследованиями и открытиями, вдруг скатывались с вершин достигнутого знания в пропасть оккультизма, делая вид, будто способны выступать посредниками в контактах между душами мертвых и их родственниками и друзьями, используя корявые фразы и сомнительную логику. Может быть, Димитриусу не посчастливилось застрять в такой же «научной» области?

Устав, наконец, от раздумий, Диана решила лечь спать и в спальне вновь посмотрела на себя в зеркале. Она увидела что-то такое, что заставило ее вздрогнуть, из-за чего она поспешно отвернулась, сбросила халат, надела ночную рубашку и торопливо, не глядя больше на свое отражение ни секунды, причесалась. Встав на колени у кровати, она торжественно прошептала молитву:

– Господи, избавь меня от иллюзорного тщеславия, самолюбия и гордыни.

Утром она проснулась, полная свежей решимости. Она хорошо выспалась, накопив энергию и силу духа, и решила «объясниться» с доктором Димитриусом. Поэтому после завтрака, когда тот, по своему обыкновению, хотел уйти в лабораторию, Диана остановила его в коридоре.

– Я хочу с вами поговорить, – сказала она. – Прошу вас уделить мне пару минут вашего времени.

– Сейчас? – уточнил Димитриус, слегка вскинув брови.

Диана кивнула.

– Сейчас!

– Тогда давайте пройдем в библиотеку.

Когда они вошли туда, Димитриус закрыл дверь и остановился с вопросительным видом.

– Ну?

– Ну и вот, – улыбнулась она. – Вам интересно, что я сейчас скажу? Обычно вы даже не интересуетесь – знаете наперед.

– Ничего я не знаю. Догадываться могу, но строить догадки – рискованное дело. Я предпочитаю выслушать.

– Тогда слушайте. – Диана подошла немного ближе. – Если мои слова покажутся вам глупыми, поправьте меня. Если решите, что я слишком навязчива или нахальна, сделайте мне выговор. Только не увиливайте.

Димитриус уставился на нее в некотором недоумении.

– Чтобы я и увиливал? Моя дорогая мисс Диана, вряд ли вы можете пожаловаться на меня в этом отношении. Я доверился вам больше, чем кому бы то ни было.

– Да, – быстро согласилась она. – Я знаю, что, когда вам было абсолютно необходимо доверять мне, вы доверяли. Но когда считали доверие не столь важным, вы этого не делали. Например, почему вы не скажете мне прямо, что вы собираетесь со мной делать?

Черные блестящие глаза сверкнули из-под полуопущенных век.

– Что я собираюсь с вами делать? Вы же не воображаете, что…

– Я ничего не воображаю, – спокойно ответила она. – То, о чем вы говорите, неподвластно воображению. Но, видите ли, я подписалась оказывать вам услуги на определенный срок, и как вы сами сказали, вы не нанимали меня лишь для того, чтобы переводить с латыни старые рукописи. Я начинаю понимать, что на самом деле вы поступаете со мной так же, как вивисектор, проводящий эксперименты над животным. Если так, я не возражаю. Я не боюсь умереть, потому что разлюбила жизнь. Но мне хочется знать, какую цель вы перед собой ставите. Я хочу понять, к чему вы на самом деле стремитесь. Если я буду это знать, то смогу лучше вам помогать. Вчера мы поставили опыт, и вы видели, что я не испугалась смерти или каких-то изменений после приема вещества, которое я без колебаний взяла из ваших рук. Я даже не рассказала о тех удивительных и пугающих ощущениях, которые оно вызвало, и готова принять его еще раз в любую минуту. Я ваша покорная слуга, но, как я уже сказала, мне было бы легче вам помогать, зная конечную цель ваших усилий. Вы должны мне доверять.

Димитриус внимательно выслушал каждое слово, очарованный серебристой мелодичностью голоса Дианы, искренностью и мягкостью его интонаций.

– Я доверяю вам, – сказал он, дождавшись, когда она закончит. – Если бы не доверял, вы не задержались бы здесь ни одного дня. Я поверил в вас с нашей первой встречи. Иначе я бы вас не привлек к эксперименту. Так что в этом отношении вы можете быть довольны. А что касается остального… Признаюсь, я был не уверен, рассказывать ли вам больше, чем я (как вы выразились) считал необходимым. Прежние страхи и недопонимание женской натуры по-прежнему сильны во мне, как и у всех представителей моего пола, хотя я всячески стараюсь их преодолеть, и я опасался, что, если выложу все мои намерения в отношении вас, вы в самый решающий момент отступите и подведете меня.

– Если я отступлюсь, отказавшись выполнить ваши указания, или подведу вас, то можете поступить со мной так, как сочтете нужным, – спокойно заявила Диана. – Причем без всякого предупреждения.

Димитриус улыбнулся, но глаза его сохраняли серьезное, задумчивое выражение.

– Присядьте, – предложил он, указав на стоящее у окна кресло. – Я расскажу вам столько, сколько смогу и сколько знаю сам. Разговор не займет много времени.

Он внимательно наблюдал, как Диана, повинуясь его желанию, садится, и уловил в ее глазах свежий, горячий блеск – так блестят глаза у молодых, охочих до жизни людей. Пододвинув второе кресло, он сел напротив. Сад за окном приобрел зимний вид – клумбы опустели, деревья растеряли листву, белые, острые вершины далеких альпийских гор торчали из густого, как вата, тумана, окутывавшего их подножие.

– Вы говорили, что потеряли вкус к жизни, – начал он, – причем только потому, что вас не коснулась обычная женская участь, так называемая «любовь», которая привязала бы вас к единственному мужчине, сделав посмертной рабыней его грубых страстей. Признаться, такова обычная судьба лиц женского пола, но потерять вкус к потрясающему, прекрасному Божьему творению лишь потому, что вы были избавлены от обычной серой женской участи, извините меня за резкость, есть непроходимая блажь и нелепость. Однако я верю вам на слово – вы потеряли вкус к жизни и не боитесь смерти. Поэтому для меня вы больше не женщина, вы объект, на что вы сами указали, сравнив меня с вивисектором, проводящим эксперименты над животным. Тут вы совершенно правы. Повторяю: для меня вы не женщина, а всего лишь электрическая батарея.

Диана вскинула удивленный взгляд и рассмеялась, как ребенок.

– Электрическая батарея! О господи! Я представляла себя в разных ролях, но только не в этой.

– Но вы именно батарея и есть, – продолжал Димитриус, не обращая внимания на ее смех. – Мы все – и мужчины, и женщины – являемся такими батареями. Наш организм состоит из миллионов клеток, заряжаемых электрическим током, поступающим из чисто материальных источников. Мы и сами научились производить электричество для освещения своих жилищ. Когда батарея пустеет, клетки нуждаются в подзарядке – вот и все. Молодость – это свет в вашем глиняном домике, но к настоящему времени клетки батареи истощились, их необходимо подзарядить.

Диана некоторое время сидела молча, словно пыталась прочитать сокровенные мысли собеседника. Он твердо посмотрел в глаза Дианы.

– То есть вы предлагаете их снова зарядить? – удивленно спросила она.

– Не только предлагаю. Я уже запустил процесс. Вы хотите, чтобы я ничего не скрывал. Тогда проявите ко мне такое же доверие. Способны ли вы заявить, не кривя душой, что не видите и не чувствуете разницы по сравнению с вчерашним днем?

Диана подавила вздох.

– Нет, неспособна, – ответила она. – Я вижу и чувствую изменения в себе. Сегодня утром я ощутила себя такой счастливой, что мне даже стало страшно. Я счастлива просто потому, что жизнь доставляет мне радость. Эта радость захлестнула меня, как морская волна. – Диана раскинула руки в жесте безотчетного желания. – Ох, мне показалось, что весь мир у меня в руках. Свет, воздух, возможность дышать и двигаться – этого было достаточно, чтобы возликовать. И мне стало не по себе от своей радости. Вот почему я решила спросить напрямик, что это значит и чего мне ожидать от вас.

– Если все пойдет, как задумано, вы можете получить дары, которые прежде могли давать только боги, – произнес он с волнением. – Бедные боги! Они олицетворяли силы, ныне подвластные человеку. Их время ушло. Теперь слушайте. Я уже говорил, что работа с вашим участием начата, вы теперь находитесь в центре моего пристального интереса. Вы именно тот объект, который мне нужен, ибо – прошу понять – если бы вы вели беспутную жизнь современных женщин, если бы вы были одержимы дикими страстями, истерическими чувствами, ненасытным сладострастием или обладали расстроенным здоровьем, мне не было бы от вас никакой пользы. Ваши клетки, если говорить о вас как о батарее, были бы изношены, и в этом состоянии их невозможно было бы снова зарядить. Вероятно, в будущем наука найдет выход и научится беспрерывно выращивать человеческие клетки, но пока что мы не нашли решения этой проблемы. Теперь вы, возможно, лучше понимаете, почему я до определенной степени был потрясен, когда вы вчера приняли первую «дозу» из моих рук. Это был важный и опасный опыт, потому что, если бы часть ваших клеток была неисправна или отмерла, вещество могло убить вас на месте, как убивает удар молнии.

– Если бы это случилось, что бы вы сделали?

– Мне пришлось бы избавиться от ваших останков, – холодно ответил Димитриус. – Я бы все устроил так, что никто ничего не заподозрил бы, даже моя мать.

Диана усмехнулась.

– Вы действительно ученый до мозга костей. Ни жалости, ни раскаяния, ни сожаления.

В глазах Димитриуса мелькнуло желание возразить.

– Какой ученый чувствует жалость, раскаяние и сожаление в отношении одного ничтожного объекта? Одного из миллионов атомов, принесенного в жертву великому открытию, способному подарить надежду и могущество всему человечеству? Десятки тысяч мужчин гибнут на войне в ходе бесполезной бойни под названием «дело чести», но, если единственная, никому не нужная женщина гибнет на службе науки, это почему-то называют убийством. Бессмысленное лицемерие! Сожаления заслуживает только неудача. Невозможность получить результат – вот что ужасно! А что касается успеха… Какая разница, если погибнет сто тысяч женщин, но пламенный меч окажется в наших руках?

Ученый пришел в неистовое возбуждение. Диане показалось, что он сошел с ума от одержимости наукой, от напора стремительного потока идей, слишком необъятных для человеческого рассудка.

– Почему, – спросила она, сама удивляясь своему хладнокровию, – вы избрали в качестве объекта женщину, а не мужчину?

– Мужчина попытался бы соперничать со мной, – без промедления ответил Димитриус. – Он не подчинился бы принуждению без сопротивления. Характер женщины велит ей инстинктивно подчиняться влиянию мужчины. Законы природы невозможно обойти. Женщина не тяготеет к сопротивлению, она уступчива. Мне требовались от вас послушание и преданность делу, и я знал, что вы их проявите. Вы так и сделали и, хотя теперь отчасти поняли мои цели, по-прежнему послушны.

– Я вас не подведу, – тихо обещала Диана. – Но, если мне позволено будет узнать… Допустим, вы сумеете перезарядить клетки, из которых я состою, чем это обернется для меня?

– Для вас? Вы не сможете себе представить и не поверите мне, даже если я попытаюсь объяснить. Что будет означать для вас щекочущее ваши вены ощущение тепла и пыла ранней молодости? Вновь обретенная эластичность и гибкость ваших членов? Тонкая, небесная магия идеальной красоты, преобразившей ваше лицо до такой степени, что оно стало неотразимым в глазах всех наблюдателей?

– Стойте! Стойте! – Диана, почти сердясь, вскочила с кресла и зажала руками уши. – Это вздор чистой воды, доктор Димитриус. Вы говорите безрассудно и безосновательно. Вы просто сумасшедший!

– Разумеется, сумасшедший, – ответил он, тоже поднимаясь. – Как и все первооткрыватели. Такой же сумасшедший, как Галилей, Ньютон, Джордж Стефенсон и мадам Кюри. Я разделяю их безумие, делающее мир более разумным. Посмотрите на меня. – Он взял ее за обе руки. – Скажите честно, я похож на сумасшедшего?

Его глаза, черные, сверкающие, смотрели твердо и откровенно, как глаза преданного животного, с серьезным, даже благородным выражением. Когда Диана встретила спокойный взгляд Димитриуса, румянец внезапно окрасил ее щеки и так же быстро исчез, оставив после себя сильную бледность.

– Нет, не похожи, – быстро проговорила она робким тоном. – Простите меня. И все-таки вы стремитесь к невозможному.

Ученый отпустил ее руки.

– Нет ничего невозможного. Все, что способно зародиться в уме человека, может стать реальностью. Иначе следовало бы признать, что математическая модель вселенной имеет изъян, а такого просто не может быть. – Он сделал паузу. – Я рассказал вам все, что вы желали знать. Вы удовлетворены?

Слабая улыбка раздвинула уголки ее рта.

– Если вы удовлетворены, то и я тоже. Я поняла из ваших слов, что, если эксперимент увенчается успехом, я буду чувствовать себя и выглядеть моложе, чем сейчас. Красоту мы пока не будем трогать. А если он закончится неудачей, то клетки, которые вы начали заряжать с помощью таинственного вещества, распадутся и мне придет конец, так ведь?

– Вы изложили суть дела совершенно точно.

– Вот и хорошо! Я готова! – Диана вернулась к столу, за которым обычно работала. – А теперь я возвращаюсь к переводу свитка с латыни.

Она села и начала писать, глядя в лежащие на столе документы.

Димитриуса при виде ее смелости, терпения и покорности его воле охватили непривычные угрызения совести, но, когда его внимательный взгляд заметил, насколько улучшились контуры ее скул и подбородка, как едва ощутимо смягчился прежний худой, угловатый профиль, предвкушение научного триумфа заглушило в его душе все остальные эмоции. Как-никак она была женщина и…

Подчиняясь внезапному побуждению, он подошел и наклонился к ней.

– Диана, простите меня, если я показался вам жестоким и бессердечным.

У нее учащенно забилось сердце. Дрожь, пробежавшая по телу с головы до ног, вызвала у нее досаду.

– Мне не за что вас прощать. Вы наняли меня в качестве объекта исследований. В ваших глазах я не женщина. И я согласна жить или умереть в этой роли.

Димитриус немного помедлил, потом взял узкую кисть Дианы, ловко вынул из ее пальцев перо, поднес их к губам и с суровой, торжественной галантностью поцеловал. Отпустив ее руку, он, не говоря больше ни слова, вышел из библиотеки и закрыл за собой дверь.