Вернувшись в свои комнаты, Диана заперла двери антресольного этажа, чтобы ее никто случайно не потревожил. Ей хотелось побыть наедине с собой и привести в порядок мысли о близком свидании со смертью, которое произошло без ощущения реальной угрозы. Гостиная погрузилась в серые сумерки. Диана подошла к окну, открыла его, высунулась и всей грудью вдохнула студеный воздух с запахом снега, спускавшийся с едва видимых гор. В тумане мерцала одинокая бледная звезда. Тишина надвигавшейся ночи таила в себе непонятную тяжесть и угнетенность. Положив локти на подоконник, Диана всматривалась, насколько хватало глаз, в белеющие горные вершины Савойских Альп – не более чем силуэт, напоминающий пену на гребне темной волны. Через несколько минут она закрыла окно, задернула теплые гардины и нажала выключатель, заполнив комнату неярким электрическим светом. Тут она вспомнила, что ей советовали лежать. Выполняя распоряжение, Диана легла на мягкий диван и с блаженством потянулась. Она совершенно не чувствовала усталости и не могла заснуть, сколько ни пыталась.

«Мне не до сна, – произнесла она про себя. – Нужно подумать. Не следует гнать от себя мысли – я просто обязана все обдумать».

Первый этап размышлений, как обычно, начался с вопросов. Что побудило ее настолько довериться Димитриусу? Почему она была готова пожертвовать собой ради его эксперимента?

«Странно и в то же время нет, – размышляла она. – Ведь совершенно очевидно, что у меня ничего не осталось, ради чего стоило бы жить. Будь я известным человеком или делай что-то по-настоящему полезное, я, разумеется, больше ценила бы свою жизнь, но не стоит себе врать – я никому не нужна, кроме него. Мне выделили тысячу в год, питание и прекрасный дом. Так почему я не должна ему доверять? А если, в конце концов, эксперимент, как он опасается, лишит меня жизни, то что с того – умереть можно только один раз. К тому же окружавшие меня люди и так думают, что меня нет в живых».

Диана с улыбкой опустила голову на удобные шелковые диванные подушки.

«Я в порядке, это же ясно. Что бы ни случилось, все будет к лучшему. Я определенно не боюсь. А как хорошо я себя чувствую!»

Она прикрыла глаза и тут же снова их широко открыла, как озорное дитя, показывающее няне, что не хочет спать. Диана по очереди пошевелила маленькими ступнями, неодобрительно рассматривая свои туфли.

– Какие некрасивые, – сказала она вслух. – Они куплены в девонширской деревне, чтобы ходить по дому. Такие впору домохозяйке зрелого возраста. Но мне они не нравятся. Они совершенно мне не подходят. Если бы я, проглотив этот загадочный шарик, протянула ноги, такие туфли совершенно бы их не украсили в гробу.

Посмеявшись над собой, она отпустила мысли на волю. Удивительно, но теперь они порхали, словно бабочки, опускаясь только на самые яркие цветки воображения. Диана привыкла не загадывать наперед, но сейчас почему-то с нетерпением предвкушала зимнюю поездку в Давос, в которую собиралась отправиться вместе с Димитриусом и его матерью. Она умела хорошо кататься на коньках. Почему бы не заказать конькобежный костюм по последней моде, отправив в Париж свои размеры? Перед внутренним взором появился наряд из дорогой синей ткани, отороченный черным мехом. Ей даже послышался скрипучий голос отца: «Выбери что-нибудь ноское и практичное, сукно из льна и шерсти или что-то в этом роде. Твоя мать раньше покупала такое для нижних юбок, так им сносу не было. Купи такой же материал, не смотри на то, как он выглядит. За модой гоняются только молодые люди».

Она тихонько хихикнула, вспомнив папочку, и, еще раз потянувшись, ощутив тепло и уют, наконец заснула глубоким, сладким сном ребенка.

Ее разбудил стук в дверь антресольного этажа. Диана вскочила, вспомнив, что заперла ее. Открыв, она увидела на пороге горничную Розу.

– Прошу прощения, что я вас побеспокоила, – с улыбкой сказала девушка, – но до ужина осталось всего четверть часа. Месье Димитриус послал меня разбудить вас, если вы заснули.

– Я действительно спала. – Диана намотала на палец локон, высвободившийся во время сна. – Какая я лентяйка! Спасибо, Роза! Я через десять минут буду одета.

Она заметила, что Роза разглядывала ее с пристальным любопытством, хотя и не позволила себе каких-то замечаний. Пройдя в комнаты, горничная занялась обычным делом – закрыла жалюзи и ставни, включила свет в спальне, но перед уходом сказала:

– Сон прекрасно восстанавливает силы, мадам. Отдохнув после обеда, вы выглядите намного лучше.

Служанка ушла, Диана поспешила навести туалет. Она так торопилась переодеться из дневного рабочего платья в вечернее, что не смотрелась в зеркало, пока не начала приводить в порядок волосы. Только тогда до нее дошло, что в ее внешности произошли неожиданные изменения. В чем они заключались? Они не бросались в глаза, их тонкость трудно было с чем-то соотнести, еще труднее было понять, в каких именно областях они произошли, однако на Диану, несомненно, смотрело немного другое лицо – не то же самое, какое она видела в зеркале всего несколько часов назад. Как если бы талантливый художник добавил к портрету несколько искусных мазков, ожививших и «подтянувших» все изображение. Времени на изучение загадки, однако, не оставалось, минуты бежали, серебряная стрелка на циферблате уже показывала на отметку «Ужин». В тот момент, когда Диана посмотрела на часы, раздался звон. Она буквально запрыгнула в голубое платье – главным образом потому, что его было легче надеть. Приколов пару роз из букета в вазе к кружевному воротничку, она сбежала по лестнице в столовую ровно в тот момент, когда Димитриус вводил в нее под руку свою мать, как всегда делал, когда они не принимали гостей. Диана быстро пробормотала извинения:

– Простите меня за опоздание!

– Ничего страшного, дорогая, – сказала мадам Димитриус. – Федор говорил, что вы сегодня выполняли серьезную работу и он отправил вас отдохнуть. Вам хотя бы удалось поспать?

Прежде чем она закончила фразу, ее глаза расширились от внезапного удивления, и мадам осмотрела Диану, словно видела ее впервые.

– Да, как видно, сон пошел ей на пользу, – тихо произнес Димитриус. – Она выглядит заметно посвежевшей.

Его слова не отвлекли мадам от мыслей, вызванных удивлением. Она едва удерживалась от расспросов и, дождавшись, когда слуга Вашо выйдет из столовой, начала:

– Федор, разве ты не замечаешь ту большую разницу…

Доктор подал Диане предупреждающий знак.

– Дорогая мама, давай отложим вопросы до конца ужина. Мисс Диана, за ваше здоровье! – Он салютовал ей бокалом шампанского. – Вы удивительно хорошо выглядите. Моя мать и я, мы оба рады, что воздух Швейцарии пошел вам на пользу.

Наполовину польщенная, наполовину озадаченная Диана кивком приняла тост, но про себя принялась гадать, что он значит. Почему старая мадам Димитриус так на нее смотрит? Почему даже негр Вашо выкатил белки глаз, словно никогда ее не видел? И если учесть все это, почему сам Димитриус сохраняет столь невозмутимый и безразличный вид?

Несмотря на обстоятельства, ее больше тянуло к веселью, чем к серьезности, и восхитительный тембр ее голоса звучал за столом, как музыка, в которой смешивались остроумие и красноречие, что достаточно редко встречается у мужчин, но еще реже у женщин. Лишь немногие женщины умеют поддержать интеллигентную беседу; в разговоре за столом они, как правило, стремятся не покидать «надежную» почву, избегая любых предметов, вызывающих реальный интерес. Диана была на них не похожа – она охотно говорила и говорила хорошо. В тот вечер она, казалось, с еще большим энтузиазмом приступила к выполнению неизменно приятной для себя задачи – развлекать загадочного работодателя и его мать, причем настолько, что сам Димитриус начал ощущать женское очарование, к которому, как он хвастал, был «невосприимчив». Ученый обладал необычной и сложной натурой. На протяжении многих лет, с самого раннего детства Димитриус посвящал себя неутомимому изучению таких искусств и наук, которые по сей день считаются всего лишь «вероятными» и «бездоказательными». Он отрекся от всех обычных амбиций, а также от соблюдения общественных традиций и светских условностей и посвятил себя распутыванию клубка, на который наткнулся в ходе своих исследований. Хотя конечной целью его усилий было благо человечества, он так боялся допустить ошибку в математических расчетах, что человечество на время перестало играть для него роль. Он не признавал препятствий на своем пути и, не будучи жестоким по природе, обнаружив, что ему нужна сотня человеческих «подопытных кроликов», он без угрызений совести умертвил бы их всех, если бы их смерть смогла приблизить успех эксперимента. При этом он не был бессердечным, и сердце, соревнуясь с разумом, иногда создавало ему трудности, потому что было горячим и порывистым, в то время как разум – холодным и расчетливым. Димитриус не избегал женщин. Для него они были такими же объектами изучения, как и мужчины, однако большинство женщин, которых он встречал, вызывали у него неудовольствие или насмешку своими неуравновешенными фантазиями и привычкой «нагнетать туман». Свою мать он боготворил, зато ни одной другой женщине никогда не оказывал ни капли действительно глубокого или взвешенного почтения. Подавая объявление о поиске помощницы, он искренне исходил из мысли, что от женщины, особенно от женщины в возрасте, практически нет никакой пользы, а если она паче чаяния оказалась чем-то полезной, то ее легко было заменить на другую. Он говорил себе с почти грубой откровенностью: «Если мой эксперимент закончится гибелью подопытной, ее вряд ли кто-нибудь хватится».

Однако Диана оказалась подопытной иного рода. Ее независимая натура, четкость восприятия и смелость озадачили ученого. Зрелый возраст Дианы не скрыл от него тот факт, что она когда-то была миловидна. Особенно ему нравилось, что Диана полностью отвергает мысль о том, что она в своем возрасте способна привлекать мужчин. Он прекрасно знал, что даже самые пожилые женщины не хотят отказываться от врожденного стремления очаровывать или подчинять себе мужской пол, но Диана была совершенно свободна от повадок «ветреной старой девы», совершенно не похожа на мисс Токс из «Домби и сын» и ни капли не привержена идее выскочить замуж за первого встречного мужчину, который соизволит сделать ей галантный комплимент. Он искренне боялся за исход эксперимента для Дианы и с искренним же облегчением встретил новость, что она не пострадала. Глядя на нее за столом, слушая ее оживленный говор и мелодичный, нежный смех, Димитриус предавался серьезным размышлениям. Да, она была «объектом» исследования, живым объектом, находящимся согласно договору в его полном распоряжении наподобие трупа, завещанного хирургической лаборатории в качестве анатомического наглядного пособия. Димитриус не собирался ее жалеть даже в том случае, если ее состояние заслуживало бы жалости, или проявлять к ней больше сочувствия, чем вивисектор проявляет к бедному животному, чьи пульсирующие органы он хладнокровно исследует. Но сегодня вечером Диана излучала притягательную силу, которую ученый не ожидал в ней встретить. Он даже почувствовал некоторое облегчение, когда ужин закончился и Диана с матерью вышли из столовой. Как только они покинули помещение, он обратился к Вашо:

– Ты видел?

Негр наклонил голову, раздвинув черные губы в улыбке.

– Это только начало, – задумчиво произнес Димитриус. – Конец пока еще очень далеко.

Вашо быстро ответил знаками на языке немых:

– Хозяин, возможно, сам попадет в услужение.

Димитриус рассмеялся и дружески похлопал слугу по плечу.

– Вашо, ты настоящий пророк! Тебе повезло, что ты нем. Но слух у тебя отличный, так что держи ухо востро.

Негр энергично закивал, прикоснулся пальцами ко лбу и указал на ноги, давая понять, что с головы до пят предан своему долгу.

Димитриус прошел в гостиную, где Диана сидела на низком стульчике рядом с креслом мадам и оживленно обсуждала поездку в Давос. Мать немедленно задала сыну вопрос, который тот предложил отложить до окончания ужина.

– Федор, ты просил меня подождать, но ты должен сказать мне, видишь ли ты перемены в Диане? Посмотри на нее. – Она взяла женщину за подбородок и повернула ее лицо к свету. – Ты тоже замечаешь отчетливые изменения?

Димитриус улыбнулся.

– Нет, отчетливых не вижу, – ответил он с напускным безразличием. – Хотя легкие изменения есть, и они к лучшему. Все доктора сходятся во мнении, что человек замечает улучшения в состоянии здоровья и внешности только через месяц или два после смены климата.

– Глупости! – перебила его мадам с ноткой раздражения. – Я вовсе не о таких изменениях говорю. Это что-то совсем другое.

– Что другое? – со смехом спросила Диана. – Дорогая мадам Димитриус, вы всегда видите во мне что-то приятное. Это мне льстит, но я не заслуживаю похвалы. Вы просто привыкли к моему виду – вот и все.

– Вы оба сговорились против меня, – объявила пожилая дама, качая головой. – И Федор, и вы знаете, что разница есть и она заметна. У вас изменилось выражение лица. Но я не могу объяснить, как именно.

– Я уверена, что это не так, – все еще улыбаясь, ответила Диана. – Я чувствую себя очень хорошо и очень довольна – намного больше, чем когда-либо в прошлом, и, разумеется, когда человек хорошо себя чувствует, он и выглядит лучше.

– Разве вы не чувствовали себя так же хорошо всего пару часов назад, когда пошли поработать с Федором? Но вы тогда не выглядели, как сейчас.

Диана вопросительно взглянула на Димитриуса, молча спрашивая, что ей ответить. Он ободряюще улыбнулся.

– Мама, ты ведешь себя, как великий инквизитор. И остра в своих рассуждениях, как твои вязальные спицы. Может быть, ты и права. Мисс Мэй действительно немного изменилась. В принципе, я тоже могу признать этот факт, но я уверен, что изменения настолько незначительны, что она и сама их не заметила. Когда она пойдет спать, мы с тобой об этом немного поговорим с глазу на глаз. Это тебя удовлетворит?

Мать посмотрела на него с доверием и нежностью.

– Я и сейчас вполне удовлетворена, сын мой. Просто меня разбирает любопытство. Как женщине из сказки «Синяя борода» мне хочется открыть твою секретную каморку. Ты же не отрубишь мне за это голову?

Доктор рассмеялся.

– Я скорее сам себе отрублю голову. Даже не сомневайся. Ты все узнаешь, когда придет время. А сейчас мисс Диане нас лучше покинуть.

Диана немедленно поднялась и подошла к нему пожелать спокойной ночи.

– Надеюсь, я вас не расстроил резким прощанием? – добавил он. – Я действительно думаю, что вам следует отдохнуть.

Диана молча наклонила голову в знак согласия и поблагодарила улыбкой. Когда она подошла к мадам и пожелала ей спокойной ночи, та притянула Диану к себе и поцеловала.

– Благословляю вас, моя милая, – сказала мадам. – Пусть ваша внешность меняется, главное, чтобы не менялось сердце.

– Этого нельзя гарантировать, – заметил Димитриус.

Диана взглянула на него.

– Вот как? Тогда я буду сама себе гарантией. Я не стану менять свое отношение к друзьям. Спокойной ночи!

Мать и сын проводили ее взглядом. Фигура Дианы отличалась новой, привлекательной гибкостью и грацией движений, и в порыве чувства, похожего на страх, мадам Димитриус просительно положила руку на плечо сына.

– Что ты с ней сделал, Федор? Чем ты занимаешься?

В его глазах сверкнула скрытая угроза.

– Ничего. Пока ничего. Что я сделаю – другое дело. Я начал процесс, и его нельзя остановить. Она – объект моих исследований. Я как тот старый художник, давший из преданности искусству яд рабу, чтобы посмотреть, как он будет умирать, и в точности отобразить его предсмертную агонию.

– Федор! – испуганно воскликнула мадам.

– Не бойся, мама. Моя задача – вызвать агонию нового рождения, а не смерти. Пусть душа трудится, восстанавливая атомы своего земного пристанища, заряжает энергией клетки мозга. Глиняный домик моего объекта начинает рассыпаться, и я даю ей материал, чтобы отстроить его заново. Все, конечно, зависит от способности самого объекта – если разорвать паутину, то латание дыр зависит от трудолюбия, упорства и конструктивного ума паучка, но что бы ни случилось… запомни: что бы ни случилось, эксперимент уже начат и должен продолжаться. Я должен буду пойти до самого конца, что бы меня ни ждало.

Мать посмотрела на него с восхищением и мольбой.

– Ты же не будешь вести себя с ней жестоко, Федор? – Ее голос дрожал от сдерживаемой тревоги. – Не причинишь страдания бедной женщине, которая работает с таким терпением и полностью доверилась тебе?

– Откуда мне знать, причиню ли я страдания или нет? – спросил он, сдерживая раздражение. – Наука не принимает половинчатости. Бедная женщина, как ты ее называешь, понимает риск и согласилась на него пойти. Пока что она ни капли не пострадала. Если у меня получится, она будет меня благодарить за тайну, которую я вырвал у природы. А если нет, она не станет жаловаться на то, что чуть раньше покинула мир, где, по ее словам, она была одинока и ее никто не любил.

Мадам Димитриус нервно сжала и разжала тонкие старческие пальцы. Слезы, вдруг появившиеся у нее на глазах, сверкали ярче бриллиантов в перстне на ее пальце. Движимый угрызениями совести, Димитриус упал рядом с ней на колени.

– Почему ты плачешь, мама? Ты не должна плакать. Ты мне не доверяешь? Эта женщина, Диана Мэй, – незнакомка, она тебе никто. Да, она доброе, умное существо с массой неразвитых способностей, хорошими мозгами и характером, что делает ее тем более полезной для моих целей. Ее шансы равны моим. Если я предоставил бы ее самой себе, то есть махнул бы рукой на все причины, по каким я ее нанял, и позволил бы ей остаться простой секретаршей или твоей домашней компаньонкой, ее ждала бы обычная судьба женщины ее лет – постепенное увядание, погружение в рутину заботливости, превращение в ничтожество, для кого жизнь теряет всякий смысл. С другой стороны, если я продолжу работу над ней…

– Какую работу? – встревоженно спросила мадам. – Каких результатов ты ожидаешь от своей работы?

Димитриус встал с колен, выпрямился в полный рост и, сам того не замечая, вздернул подбородок с независимым и гордым видом.

– Я рассчитываю подчинить своей воле природу. Я надеюсь, что «пламенный меч, обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни», наконец, отступит. Он должен быть вложен в мою руку!

– Федор, сын мой! Такое высокомерие – богохульство!

– Богохульство? Мама, ты обижаешь этой мыслью и себя, и меня. Богохульство – это ложь Богу, когда люди произносят «верую», хотя на самом деле не верят. В том, чтобы искать истину как часть Божьего промысла и смиренно принимать ее, нет богохульства. Священник, обещающий пастве, что Бог будет доволен, если они положат на жертвенное блюдо побольше денег, вот кто богохульствует. Я же, с глубочайшим почтением преклоняясь перед Его невыразимым милосердием за то, что Он даровал нам средства для продления здоровья и жизни, и стремясь разумно их использовать, отнюдь не богохульствую. Я славлю Господа всем сердцем и верю в Него всеми фибрами моей души.

Димитриус был в этот момент великолепен, его лицо дышало вдохновением. Мать смотрела на него с любовью, но в ее глазах по-прежнему стояли слезы.

– Федор, – сказала она дрогнувшим голосом, – я… я полюбила Диану. Я не смогу наблюдать, как она страдает.

Димитриус сурово сдвинул брови.

– Если ты увидишь, что она страдает, тогда и поговорим. Но не раньше! А все, что не связано с понятием «страданий», прошу тебя оставлять без внимания и комментариев. Я знаю, что ты любишь меня. Ты не сможешь доказать свою любовь ко мне лучше, чем согласившись принять это условие. Если в какую-то минуту ты скажешь мне, что Диана Мэй несчастна или испытывает боль, обещаю, что я сделаю все возможное, чтобы ее пощадить. Но если ничего подобного не произойдет, я полагаюсь на твое молчание и сдержанность. Договорились?

Мадам слегка наклонила голову.

– Договорились.

Димитриус поцеловал тонкие, мягкие морщины на ее руке.

– Моя добрая мама! – с нежностью сказал он. – Ты всегда была снисходительна ко мне и моим прихотям, и я знаю, что ты не подведешь меня и сейчас. А посему, заметив у моего объекта какие-либо изменения или подумав, что ты их заметила, ты должна принимать их как вполне естественные (каковыми они и являются) и не проявлять изумления или расстройства. Точно так же необходимо тактично гасить чужие реплики и вопросы. Я предвижу, что Шове будет надоедать – Диана ему очень понравилась. Фарнезе – еще один вечный источник вопросов. Этих людей следует держать на расстоянии. Ты говоришь, что полюбила Диану, совершенную незнакомку в нашем доме, но я даже рад, ибо ей требуется доброе отношение, потому что до сих пор она была чрезвычайно одинока. Если хочешь, можешь стать к ней еще добрее, что, вероятно, и произойдет. Хотя она не ребенок, в ней сохранилась детская нежность, очевидно, не нашедшая применения или не получившая ответа.

– Ты так думаешь?

– Разумеется, я так думаю, но это не значит, что этот ответ должен исходить от меня. Ты человек чувства, я – нет. Только ты можешь осыпать ее манной небесной любящего сердца. Кстати, это поможет проведению моего эксперимента.

– Ты не хочешь рассказать мне, в чем он заключается?

– Нет. Потому что, если он окончится неудачей, смеяться над собой буду я один, а не ты. А если меня ждет удача, то вся ценность эксперимента зависит от соблюдения секретности.

– Хорошо! – Мадам встала и отложила в сторону вязанье. – Поступай, как знаешь, Федор. Ты всегда был избалованным мальчиком и останешься им до конца своих дней. Я сама виновата – я знаю.

– Да, это твой промах, дорогая мама. Он вызван недостатком инстинктивного знания и мудрости. Потому что, если бы ты не позволила мне идти избранной мной дорогой, я мог не наткнуться на возможность на другом пути, ведущем…

Он замолчал, увидев в глазах матери «возвышенное» выражение. Она подошла к сыну и положила руки ему на плечи.

– Ведущем куда, Федор? Говори!

Он взял ее за руки и слегка сжал их.

– В «новое небо и новую землю»[21], где Бог пребудет вместе с людьми, – ответил он тихим, восторженным тоном. – Где больше не будет смерти и слез, не будет боли, а «прежнее уже не будет воспоминаемо и не придет на сердце»[22]. Потерпи, и моя мечта, возможно, сбудется.