На следующий день Диана приступила к работе и две недели была очень занята. Однако ей больше не показывали ничего загадочного, тревожащего или сбивающего с толку. Ее ни разу не пригласили в лабораторию, где огромное колесо вращалось под воздействием солнечного света, то ускоряя, то замедляя свой ход в зависимости от положения солнца на небе. Димитриус больше не возвращался к разговору, состоявшемуся у них в лунную ночь после приезда Дианы. Ей пригодилось знание греческого и латыни, потому что ее попросили перевести несколько заплесневелых пергаментных свитков с малопонятными научными выкладками тысячелетней давности. Задачи, описанные в свитках, пытались решить еще ассирийцы, их выводы позже скопировали римляне, опустив при этом некоторые важные фразы и утратив таким образом некоторые ссылки и предположения, которые Димитриус пытался обнаружить и восстановить. Диана была аккуратной, умной и увлеченной своим делом работницей. Ни одна мелочь не укрывалась от ее внимания, она не щадила усилий для преодоления трудностей, которые менее заинтересованному уму показались бы непреодолимыми. Как бы ей ни хотелось побольше узнать о Димитриусе и его необычных исследованиях, она не забегала наперед и не задавала вопросов, а лишь в точности исполняла полученные указания. Диана работала в библиотеке, где состоялся их первый разговор и где странный стальной прибор постоянно колебался, как маятник, высекая наконечником искры. Иногда, оторвавшись от перевода сложного, выцветшего от времени латинского текста, Диана поднимала глаза, смотрела на странный предмет, словно на живое существо, и мысленно просила его подсказать значение непонятного слова. Однажды утром, повинуясь наитию, она положила рядом с ним часы и засекла, с каким интервалом вылетают искры. Оказалось, что крохотные огненные точки появлялись с промежутком ровно в одну секунду. По сути, прибор отсчитывал время.

«Если кому-нибудь вздумается за ним понаблюдать, – подумала Диана, – то этот человек поймет, что шестьдесят вспышек означают ровно одну минуту. Интересно, что происходит со сверкающими частицами?»

Она понимала, что искры не исчезают бесследно, но поглощаются какими-то другими элементами. Диана также заметила, что движения механизма были резкими и энергичными, когда солнце находилось в зените, и менее ярко выраженными после обеда, хотя интервал оставался тем же самым. Однако у нее было мало возможности наблюдать за внешне бесполезным устройством после полудня, потому что в полдень ее работа считалась официально законченной, и Диана могла свободно располагать своим временем. Иногда она оставалась на своей половине, играла на пианино или читала, но чаще ездила на прогулки с мадам Димитриус в легком двухместном экипаже, подаренном матери Димитриусом и запряженном парой лошадей, потому что мадам категорически отказывалась пользоваться автомобилем. Это была прелестная коляска, прозванная соседями «докторской каретой». В Женеве и окрестностях, где не было недостатка в профессорах медицины и хирургах, Димитриус, похоже, завоевал авторитет большого светила. Как-то раз Диана спросила его, насколько велика его практика. Он рассмеялся.

– У меня нет практики, – ответил доктор. – Я всем говорю, что отошел от дел и полностью посвятил себя научным исследованиям. Но это не мешает людям посылать за мной в критические моменты, когда терпят неудачу все остальные попытки сохранения жизни. И тогда я, разумеется, делаю, что могу.

– И вам всегда удается спасти больного?

– Не всегда. Сие невозможно. Когда меня зовут к человеку, который с младых лет слишком много ел и пил, отчего в итоге у него не осталось ни одного здорового органа, не помогают никакие навыки и знания. Я не могу помешать ему перейти в бессознательное состояние очередного зародыша, чтобы избавиться, если получится, от своих болезней вместе с бренными останками. Обычно у меня получается спасти жизнь ребенку, а также девушке или женщине, если к ним никогда не прикасался мужчина. Принцип жизни очень силен в них, они не испорчены.

Димитриус внезапно прервал беседу. Диана поняла, что ему не хочется распространяться о своих врачебных способностях.

Прошло около месяца или шести недель. Диана чувствовала себя абсолютно счастливым человеком, такой счастливой она не была ни разу в жизни. Хотя она иногда вспоминала родителей, ей было прекрасно известно, что ее отец и мать не любят подолгу предаваться скорби, тем более что ее «смерть» не была для них настоящей бедой. Они называли исчезновение дочери трагедией лишь по привычке или из уважения к общественным условностям. Мама утешится, наняв компаньонку-домработницу, а папа, если домработница окажется симпатичной или молодой, впадет в ребячество и станет наряжаться в белые «модные» жилеты и вести себя в духе пожилых джентльменов, не желающих терять репутацию галантных кавалеров. Диана не тратила попусту время на глупые сожаления, которых в общем-то не испытывала, потому что полностью порвала с «домом», ведь считать его таковым Диану обязывало исключительно чувство долга. С мадам Димитриус у нее сложились сердечные отношения. Прелестная пожилая дама была приятной личностью – простой, набожной, лишенной жеманства, преданной всей своей доброй душой сыну. Она безгранично верила в него и никогда не жаловалась на то, что работа сына разлучала их почти на весь день. Димитриус запирался в лаборатории, и кроме него никто не знал секрета, как открыть или закрыть ведущую туда дверь. Мадам Димитриус полностью полагалась на «совершенную любовь, изгоняющую страх»[18]. Что бы ни делал ее сын, это было правильно в ее глазах, а увидев, с какими энтузиазмом и усердием Диана взялась за утомительную и сложную работу, мадам начала проявлять к одинокой и нелюбимой женщине столько нежности и внимания, сколько та никогда не видела за долгие годы прежней жизни. Диана инстинктивно отвечала на ее доброту душевным теплом и благодарностью, с удовольствием оказывала небольшие услуги – штопала крохотные дырочки в старых кружевах, которые мадам обычно носила поверх черных шелковых платьев, поправляла кресло и скамеечку для ног, пряла шерсть для вязания и развлекала мадам какими-нибудь интересными и смешными историями. Диана была замечательной рассказчицей и обладала прекрасной памятью, к тому же ее впечатления о людях и вещах были окрашены веселым и проницательным юмором. Иногда Димитриус, вернувшись с прогулки или из поездки на своем маленьком открытом автомобиле, заставал их сидящими вместе у весело горящего камина в гостиной, смеющимися и болтающими, как двое детей. Диана вышивала, ее маленькие изящные белые руки быстро и грациозно перебирали нити, свитые из тонкой шерсти, из которой она создавала «яковетинские» узоры. Мадам вязала удобные вещи для бедных в преддверии зимы, которая уже давала о себе знать резкими порывами ветра и снежными зарядами. В один из таких дней он несколько минут простоял на пороге, глядя на сидящих к нему спиной Диану и мать, отчего они не сразу заметили его присутствие. Объектом его пристального внимания на минуту стала увенчанная яркими локонами голова Дианы. Он заметил компактную форму ее головы, оценил по классическим образцам строгую, идеальную линию шеи и затылка. Шея Дианы выражала здоровье, силу и отчасти гордость. Димитриус изучал анатомические и физиологические детали с заинтересованностью ученого. Неожиданно Диана повернулась и, увидев его в дверях, приветственно улыбнулась.

– Я вам нужна? – спросила она.

Димитриус вступил в комнату.

– А разве вы должны быть мне нужны? – ответил он вопросом на вопрос. – Ваше рабочее время закончилось. Будь на вашем месте английский рабочий, ему бы в голову не пришло спросить меня, нужен ли он мне. Как английская работница вы должны требовать для себя тех же привилегий, что и английские рабочие.

Димитриус пододвинул стул к огню. Мать посмотрела на него любящим, приветственным взглядом, он взял и поцеловал ее руку.

– Зима наступает, – сказал он, шевеля кочергой поленья в камине. – Сегодня холодно, как на леднике. Я слышал, что снегопады заблокировали все горные перевалы. Сейчас конец октября, следует ожидать морозов. В Швейцарии зима обычно бывает сухой и бодрящей, она укрепляет нервы и мышцы, улучшает состояние здоровья. Как вы переносите холодную зиму, мисс Мэй?

– Я об этом не задумывалась. Для меня любое время года имеет свою прелесть. К тому же я никогда слишком не страдала ни от жары, ни от холода. Меня больше интересовали другие вещи.

Он внимательно посмотрел на нее.

– Какие именно?

Диана замялась. На щеках выступил розовый румянец.

– Даже не знаю, как лучше объяснить. Вопросы жизни и смерти. Я постоянно находилась в угнетенном состоянии, все мои устремления и желания находились под спудом, были закупорены во мне, как в бутылке. – Усмехнувшись, она продолжала: – Если бы пробку вытащили, мог произойти взрыв. Справедливо или нет, но я считала себя значимой частицей, лишенной обстоятельствами и средой своей значимости, и потому стремилась проявить ее в любых мелочах, даже если смысла в них было с булавочную головку. Расскажи я это обычным людям, они сразу воскликнули бы: «Какая скука!» и подняли бы меня на смех.

– Разумеется. Тупицы всегда насмехаются. Люди, как правило, смеются над чем угодно, кроме нехватки денег. Тут они начинают плакать – если не открыто, то в душе. Я же ни над чем не смеюсь. Если вы способны забывать о жаре, холоде и непогоде, мечтая обрести свою значимость и понять смысл вселенной, в которой все имеет свое определенное место и назначение, то вы женщина самобытная и умная. Но это я уже давно понял.

– Вы очень добры.

– Вы сказали это всерьез или иронично? – с улыбкой уточнил Димитриус. – Я не очень добр, потому что больше чем на месяц посадил вас на цепь переводить пергаментные свитки с латинскими каракулями, чья неразборчивость способна лишить зрения самого глазастого ученого. Но вы прекрасно справились. У нас троих было время поближе узнать и оценить друг друга. Теперь между нами установилась гармония. Да-да, вы проделали более чем отличную работу.

– Я рада, что вы довольны, – ответила Диана, положив руку на пяльцы и глядя на хозяина шато немного утомленным, тревожным взглядом. – Я надеялась увидеть вас сегодня вечером в неурочное время, потому что, как мне кажется, манускрипт, который я сейчас разбираю, заслуживает вашего особого внимания. Прежде чем продолжать работу, я предпочла бы, чтобы вы вместе со мной прочитали уже переведенную часть.

– Вы очень добросовестны, – сказал он, пристально глядя на нее. – Правда, матушка? Она боится, что узнает нечто важное и нужное до того, как я сам ознакомлюсь с находкой. Кристальная честность!

Мадам Димитриус перевела печальный взгляд с сына на Диану и обратно.

– Да, она честна, Федор. Ты нашел в ее лице настоящее сокровище. Я в этом уверена. Ее прислало нам само провидение.

– Кажется, Шекспир сказал: «На все господня воля. Даже в жизни и смерти воробья»?[19] В таком случае появление Дианы – еще более особый промысел.

Димитриус впервые назвал ее по имени без уважительной приставки «мисс». Диана почувствовала прилив удовольствия, за что немедленно упрекнула себя. «Мне не должно быть дела до того, как он меня называет, – подумала она. – Он мой начальник, не более того».

– Диана, – повторил Димитриус, глядя на нее в упор из-под полуопущенных век. – Это имя полно прекрасных ассоциаций. Так звали небесную охотницу и богиню Луны. Резвую Диану с серебряным луком. Сколько поэтических фантазий, тонких иллюзий и милых легенд окружают это имя.

Она смотрела на него отчасти с удивлением, отчасти равнодушно.

– Я тысячу раз пожалела, что меня так назвали. Мне куда больше подошло бы другое имя вроде Марты, Дебры или Сары. Но Диана! Это имя содержит намек на прекрасную молодую женщину.

– Вы тоже были молоды.

– Да, когда-то была, – вздохнула она. – Очень давно.

– Я никогда не сожалею о молодости, – заметила мадам Димитриус. – Мой преклонный возраст дает мне больше радости и покоя. Я бы не согласилась снова стать молодой.

– Это потому, что ты уже исполнила свое предназначение, – ответил ее сын. – Ты полюбила моего отца. Как вы оба, должно быть, были счастливы, почувствовав первое притяжение друг к другу. Ты вышла за него замуж, и от вашего брака родился я. Дорогая мама, ты сделала все, на что была способна твоя преданная, ласковая натура. Ты стала женой умного человека, он умер, тоже исполнив свое предназначение, став отцом умного, не побоюсь сказать, сына. Чего еще желать обычной женщине?

Он весело рассмеялся, обнял мать и приласкал ее, как ребенка.

– Да, моя дорогая! Ты полностью выполнила свой долг, – продолжал он. – Но ты принесла в жертву свою неповторимость – то, что Диана называет значимостью. Ты добровольно отказалась от нее, выйдя замуж. Все женщины теряют ее, когда вступают в брак. И с тех пор она к тебе не вернулась. О, ты еще найдешь ее. Медленный процесс эволюции превратит тебя в «тонкий дух», когда оболочка материальной жизни будет сброшена и ты сольешься с бесконечностью.

Диана, глядя на мать и сына, не могла преодолеть странное ощущение, что она является посторонним наблюдателем поведения двух совершенно не похожих личностей, одна из которых подавляет и затмевает другую, но при этом совершенно не связанных между собой и более или менее противоположных по темпераменту. Мадам Димитриус отличало мягкое, спокойное достоинство, вызывающее симпатию своим легким налетом апатичности, говорящим о преклонном возрасте и стремлении к покою. Федор Димитриус, напротив, производил впечатление сгустка энергии, которую приходилось сдерживать, как боевого коня, он вел себя, как человек, сознающий свои возможности и полный решимости их реализовать.

– Эта вышивка – срочная работа? – неожиданно с улыбкой спросил Димитриус. – Или у вас найдется минута свободного времени?

Диана немедленно отложила пяльцы и поднялась.

– Разве я не спросила, как только вы вошли, не нужна ли я вам? Отчего-то я была в этом почти уверена. Вы же знаете, что я готова служить вам всегда, когда могу.

Димитриус все еще обнимал одной рукой мать, однако поднял и остановил взгляд на Диане с выражением, которого она прежде не видела.

– Я знаю, – неторопливо сказал он. – И мне очень скоро понадобятся ваши услуги в одном трудном деле. Но не сейчас. Просто я хотел бы сказать пару вещей, которые не стоит откладывать до завтра. Давайте поговорим в библиотеке.

Он наклонился и поцеловал снежно-белые, но все еще роскошные волосы матери, добавив, обращаясь к ней:

– Мы ненадолго, моя самая дорогая из женщин. Посиди, погрейся у огня. Тебе не надо беспокоиться о собственной значимости, пока тебя любят. Это все, что нужно некоторым женщинам, – любовь.

– Разве этого недостаточно? – спросила Диана, которой эта нужда тоже была не чужда.

– Достаточно? О нет! Недостаточно даже на четверть. По крайней мере, для некоторых мужчин и женщин. Им требуется куда большая доля (и они имеют на это право) бесконечных богатств вселенной. Любовь или то, что обычно понимают под ней, не более чем преходящее физическое влечение между двумя лицами противоположного пола, которое со временем ослабевает по мере того, как душа сталкивается с требованиями более высокого порядка, как бы мучительно это ни приходилось ощущать. Но мы не должны ежиться перед лицом истины, словно ребенок, ежащийся перед тем, как окунуться в морскую воду, и бояться правды. Любовники, друзья, жены и мужья забывают друг друга, самые тесные связи неизменно рвутся.

– Ты неправ, Федор. Мы не забываем, – поправила мадам Димитриус с легким упреком. – Я не забыла твоего отца, он по-прежнему дорог мне как муж и возлюбленный. И куда бы Бог ни отправил мою душу, в рай или ад, я никогда не забуду мою любовь к тебе.

– Дорогая моя, я знаю. Я чувствую все то, что ты говоришь, но ты исключение из правила, а мы не ведем речь об отдельных людях. Я не могу допустить, – он опять рассмеялся и поцеловал руку матери, – чтобы моя маленькая мама опровергала мои теории.

Когда он вышел из комнаты, Диана последовала за ним. Димитриус запер за ними двери библиотеки на ключ.

– Вы упомянули, что обнаружили в переводе нечто, заслуживающее моего внимания, – начал он. – Я вас слушаю.

Диана подошла к рабочему столу, за которым обычно сидела, и взяла несколько страниц, скрепленных для удобства вместе.

– Любопытная тема, – сказала она. – В ассирийском оригинале этот вопрос получил название «проблемы четвертого, шестого и седьмого, достигающих кульминации в восьмом». Насколько точно латинский текст следует древнему оригиналу, определить, разумеется, невозможно, однако, переводя с латыни, я заметила, что четвертое, шестое и седьмое, упомянутые в названии проблемы, именуются лучами или оттенками света, а их предполагаемая кульминация в восьмом…

– Стойте! – воскликнул Димитриус странным, сдавленным тоном. – Дайте сюда бумаги! Я хочу видеть сам.

Диана вручила ему листы, он присел и принялся их читать. Тем временем взгляд Дианы то и дело падал на маленький прибор, чье движение, высекавшее искру каждую секунду, напоминало взмахи косы, срезающей головки ромашек на жнивье. Весь механизм окутывал странный алый свет, чего она прежде не замечала. Тут Диана вспомнила, что день уже переходил в вечер, а солнце закатилось. Розовый свет, исходивший от прибора и отражавшийся от хрустальной подставки, напоминал краски закатного неба, однако серые сумерки за окном были столь очевидны и холодны, что не допускали такого объяснения.

Димитриус внезапно вскинул голову.

– Вы правы! Эта древняя проблема требует пристального изучения. В то же время это вовсе не загадка, а лишь продолжение моих собственных мыслей. – Сделав паузу, он продолжал: – Подойдите поближе, Диана Мэй. Пора вас ввести в курс дела. Присядьте рядом.

Когда Диана села, Димитриус, не отрывая взгляда от ее лица, начал объяснять:

– Вы как женщина выдающегося ума, конечно же, поняли, что я нанял вас не только для того, чтобы переводить старинные трактаты с латыни, верно? По вашим глазам я вижу, что вы ожидали большего. Я выжидал, изучая ваш характер и темперамент, когда и в каком виде представить истинные требования. Пожалуй, ждать дальше нет необходимости. Старинный трактат о «проблемах», каким бы непонятным и витиеватым он ни казался, укрепляет мою убежденность в том, что я нахожусь на верном пути к открытию. В свитке говорится о свете. Ключом являются слова о «четвертом, шестом и седьмом, достигающих кульминации в восьмом». Эта окончательная кульминация и есть великая тайна, которую я хочу разгадать.

Его глаза сверкали, черты лица преобразились под воздействием душевного задора.

– Немного потерпите, я сейчас все объясню. Ваш здравый ум, ваши способности позволят вам выделить смысл из кажущегося нагромождения слов. Вспомните, что в узких пределах вращающегося шарика, нашей Земли, нам дано различать семь основных музыкальных нот и семь главных оттенков цвета. Числа, образующие творческую сумму, насколько мы можем судить, – это семь и пять. Вместе они составляют «творческую дюжину» – двенадцать. Человек находит у себя пять органов чувств – осязание, вкус, зрение, слух и обоняние, но на самом деле их семь. В их число необходимо включить еще два – интуицию и чутье, которые более важны для общения с окружающим миром, чем все остальные. «Кульминация в восьмом» – это не пятерка, не семерка и не дюжина. Ближе всего она находится к октаве – той точке, где заканчиваются семь нот и начинаются семь новых. Человечеству до сего времени было достаточно такого вывода, поскольку мы еще не исследовали даже первые семь признанных нами эманаций ни в высоту, ни в глубину. Мы признаем существование семи нот или семи цветов, но что насчет семи лучей света? Нам известны ультрафиолетовые и рентгеновские лучи, недавно были также обнаружены лучи, демонстрирующие физиологические функции человеческого организма, однако эфир пронизывают семь лучей, предназначенных для пользы и блага человека и тесно связанных с его личностью, нуждами и жизнью. Семь! И наша с вами задача доказать их существование и поставить с ними опыты. Именно эту проблему, содержащуюся в старинном свитке, вы довели до моего сведения.

Он бережно положил бумаги на стол и повернулся к Диане.

– Вы меня поняли?

Диана наклонила голову.

– Прекрасно поняла.

– Помните, что было в первый день после вашего приезда? Короткую экскурсию в мою лабораторию и то, что вы там увидели?

Диана только улыбнулась в ответ.

– Как можно такое забыть?

– Хорошо! Если так, то нет больше смысла ждать, – ответил Димитриус скорее себе самому, чем ей. – Нет смысла откладывать решение этой длительной и сложной задачи. Мой «объект» готов, и я волен действовать.

Димитриус подошел к железному шкафу, открыл его и достал маленькую колбу, в которой находилось нечто, похожее на сверкающий шарик или скорее на драгоценный камень без оправы, беспокойно мечущийся взад-вперед в стеклянной тюрьме. Ученый поднес колбу к глазам.

– Если я попрошу вас это проглотить, не побоитесь?

Вместо ответа Диана протянула руку. Димитриус рассмеялся.

– Честное слово, вы или очень смелая, или очень безрассудная женщина. Даже не знаю, что о вас думать. Но я не хочу оставлять вас в неведении. Эта капелька была получена в результате процесса перегонки, который вы наблюдали в потайной ячейке внутри лаборатории. Она обладает мощной, если не сказать невероятной силой и может вызвать у вас обморок. Но может произвести и совершенно противоположный эффект. Сила этого вещества способна либо еще больше увеличиться, либо совсем исчезнуть – я не могу гарантировать, как оно подействует. Мне известен его состав, но – внимание! – я ни разу не испытывал его на живом человеке. На себе я не мог его испробовать, потому что, если оно лишило бы меня возможности работать, мои исследования некому было бы продолжить. Я также не хочу испытывать его на матери – она слишком стара и дорога мне.

– Моя жизнь ни для кого не важна, – спокойно ответила Диана. – Даже для меня самой. Вы позволите мне пропустить стаканчик вашего зелья?

Димитриус посмотрел на нее с изумлением, граничащим с восхищением.

– Если хотите подождать несколько дней или даже недель, то пожалуйста. Я не хочу подгонять вас, тем более это лишь первый из целой серии опытов.

– Если я переживу первый опыт, то и последующие не должны причинить мне вреда, – весело откликнулась Диана. – Не будем медлить, доктор Федор. Дайте мне вашу каплю жидкого огня.

Лицо Дианы светилось отвагой и оживлением, однако лик ученого вдруг побледнел и осунулся от внезапного приступа опасений. Видя его колебания, Диана быстро встала и взяла из его рук колбу с веществом.

– Диана, позвольте вас поддержать! – воскликнул он, не на шутку разволновавшись. – Поверьте, опасность вполне реальна. Но если вы хотите…

– Один, два, три – поехали! – воскликнула она, откупорила крохотную стеклянную пробку и залпом выпила содержимое колбы.

Один, два, три, и она вдруг почувствовала, как ее засасывает в странный темный, скользкий, убийственно холодный водоворот, внезапно сменившийся пышущим жаром, затем снова холодом. Перед глазами поплыли ледяные вершины, гигантские клубы пламени накатывали с горящего неба. Потом ей показалось, что она летит над черной бездной, пытаясь избежать вихря, подхватившего ее, словно опавший листок. Наконец, в голове не осталось следов мыслей или индивидуального сознания. Отказавшись от дальнейшего сопротивления, Диана позволила себе падать вниз – все дальше и дальше, как вдруг почувствовала в своем теле свежесть и гибкость, как если бы у нее вдруг появились крылья. Она пришла в себя и обнаружила, что по-прежнему стоит перед Димитриусом, который крепко держал ее за плечо.

– Ну что ж! – произнесла она, сильно дрожа, но вовсе не от страха. – Это было не так уж плохо. Правда, вкус не разобрала.

Она заметила, что ученый смертельно побледнел. Его глаза подернулись пеленой, словно от сдерживаемых слез.

– Вы смелая женщина, – тихо произнес он. – Бесстрашная душа. Вы уверены, что чувствуете себя нормально? Удержитесь на ногах без чужой помощи?

Диана высвободилась.

– Конечно. Я стою твердо, как скала.

Димитриус смотрел на нее испытующе, почти с ужасом.

– Слава богу, – пробормотал он. – Слава богу, что я не убил вас. Если бы я…

Он рухнул в кресло и закрыл лицо руками.

Диана, все еще немного дрожа, была очень тронута этой вспышкой эмоций. Ощутив в себе новую, неожиданную легкость и подвижность, она подскочила к ученому и опустилась на колени рядом с его креслом.

– Прошу вас, не думайте об этом, – попросила она, придав своему милому голосу утешительные нотки. – Не беспокойтесь. Все хорошо. Я жива, как никогда. Если бы я погибла, то понятное дело – вы бы огорчились. Но мне было не жаль умереть в интересах науки. Вам всего лишь пришлось бы найти способ, как избавиться от мертвого тела. Покойники всегда доставляют хлопоты. Но я могу прямо сказать: если бы вы перемололи мое мертвое тело в прах, я бы не сказала ни слова против. – Она добродушно рассмеялась. – Не надо сидеть с таким безысходным видом. Для ученого вам недостает холодности сердца.

Димитриус поднял голову и посмотрел на нее.

– Вы правы, – с улыбкой ответил он. – Просто мне невдомек, что сделало вас такой странной женщиной? Вы совершенно не боитесь неизвестности. Ни секунды не медлите, даже когда ваша решимость может повлечь за собой смерть. Я никогда не встречал таких, как вы.

– Я уверена, что такие женщины существуют и их много, – ответила Диана, поднимаясь с колен и приветствуя улыбкой перемену настроения патрона к лучшему. – Женщины – странные существа. И мужчины не до конца понимают их странность. Потеряв все на свете, – я имею в виду все, что женщина в силу своей природы и эмоциональности считает ценным и в первую очередь любовь, которая для вас не важна, – она становится безрассудной. Некоторые женщины спиваются, другие принимают наркотики, третьи проповедуют на улицах, четвертые ведут откровенно распутную жизнь, короче, встают на любую кривую дорожку, лишь бы она уводила их подальше от несчастной женской участи. Виноваты в этом мужчины, потому что они относятся к женщинам не как к товарищам, а как к игрушкам. Мужчины подобны детям, ломающим надоевшие игрушки. Женщина, которую сломали подобным образом, больше не боится неизвестного, потому что в будущем ее не ждет ничего хорошего. Она не боится смерти, потому что смерть вряд ли окажется хуже ее жизни. В любом случае именно так я себя чувствую или, вернее, чувствовала, потому что прямо сейчас я чрезвычайно рада, что осталась жива.

– Это потому, что вы были на волосок от смерти. Разве не так?

Диана на мгновение взвесила мысли.

– Нет, не думаю. Я чувствую нечто совсем другое. То, что я побывала на волосок от смерти, я прекрасно понимаю, но сейчас я чувствую себя, как школьница на первых каникулах. Довольно странное ощущение для женщины зрелого возраста. Ой, я поняла, откуда оно взялось! Его дал этот шарик из пробирки. – Диана засмеялась и захлопала в ладоши. – Точно! Доктор, благодарите звезды, что ваш первый опыт удался. Вот она я. Живая! И что-то пляшет в моих жилах, словно в меня проник другой воздух, другой солнечный свет. Какое прекрасное ощущение!

Доктор встал из кресла, в которое сел в минуту отчаяния, подошел к Диане и потрогал ее пульс. К нему полностью вернулось обычное выражение собранности и уверенности в себе.

– Да, – через некоторое время подтвердил он. – Ваш пульс тверже и моложе. Пока все идет хорошо. Теперь прошу выполнить мои указания. Ступайте к себе и прилягте на пару часов. Если сможете заснуть, поспите, но главное – не вставайте. Из ваших окон открывается прекрасный вид, альпийские снега выглядят умиротворяюще даже в таких, как сейчас, серых осенних сумерках. Отдыхайте до ужина. А потом расскажете, как себя чувствуете, или, возможно, я сам это увижу. – Замолчав, он отпустил пальцы Дианы, на прощание поцеловав ее руку с типично русской учтивостью. – Повторяю: вы смелая женщина. Не менее смелая, чем философ, проглотивший яд цикуты[20]. Ваша смелость позволит мне довести мой эксперимент до конца. Я разделю с вами триумф и все почести.