Первый же вечер, проведенный в шато Фрагонар, показал Диане, чего от нее ждали. Димитриус и его мать предпочитали выдавать ее за гостившую у них подругу семьи, и ей нельзя было объяснять свое присутствие как-либо иначе. Пресловутое объявление было «отозвано», и доктор во всеуслышание заявил, что, не сумев заполнить вакансию, прекратил дальнейшие поиски. Диана чувствовала, что у него есть солидные основания для того, чтобы скрывать истину, и ни капли его не осуждала. Тем более что любопытная баронесса Русильон попыталась вытащить из нее побольше сведений насчет ее дома в Англии, родственников и друзей. Баронесса умела под маской приветливости незаметно устраивать перекрестные допросы, однако Диана была не менее умна и элегантно отражала попытки вызвать ее на откровенность. Когда мужчины перешли из столовой в гостиную, Диана оказалась между двумя огнями – профессором Шове и маркизом Фарнезе. Оба даже не пытались скрывать свое любопытство. Особенно усердствовал Фарнезе. Диана быстро сообразила, что главная цель его беседы с ней заключалась в попытке разведать хоть что-нибудь, что пролило бы свет на характер исследований доктора Димитриуса. Поняв намерения итальянца, Диана отбивала его подачи, как волан ракеткой, всякий раз отодвигая маркиза от предмета его интереса, когда тот слишком наседал, что его заметно раздражало. Время от времени она ловила холодный стальной блеск в глазах Димитриуса, посматривавшего на нее, несмотря на беседу с бароном и баронессой Русильон, с полным пониманием и одобрением. Почему-то ей подумалось, что, знай маркиз местонахождение лаборатории ученого, он без малейших колебаний взломал бы все запоры, чтобы проникнуть внутрь и разгадать загадку.

– Почему вам кажется, что работа доктора окутана какой-то тайной? – спросила Диана. – Я не знаю ни о каких тайнах.

– Он ни за что не поделился бы ею с женщиной, – убежденно ответил Фарнезе. – Но если женщина умна, она и сама может догадаться. Тайна, несомненно, существует. Что, например, означает этот огромный купол, сверкающий в солнечных лучах так, что видно издалека, когда я смотрю на шато с палубы моей яхты на озере?

– О, у вас есть на озере яхта? – воскликнула Диана, захлопав в ладоши в наигранном восторге. – Какая прелесть! Как у лорда Байрона, когда он жил на вилле Диодати.

– А-а-а, вы знакомы с творчеством Байрона? – вступил в разговор профессор Шове. – Выходит, вы не увлекаетесь модерном?

Диана улыбнулась.

– Нет. Я не ставлю Киплинга выше автора «Чайльд-Гарольда».

– В таком случае вы безнадежно потеряны для общества. По крайней мере, в Англии. Если вы живете в Англии и искренне любите литературу, вам положено глумиться над Байроном, потому что так велит академический вкус. Оксфорд и Кембридж взяли за правило насмехаться над гениальностью и поклоняться посредственности. Байрон – единственный английский поэт, известный и любимый за пределами Англии. Ваших современных стихоплетов не понимают ни во Франции, ни в Италии, ни в России. В полудюжине стансов Байрона мыслей с лихвой хватит на всех нынешних графоманов Великобритании, да только они в этом никогда не признаются. Я рад встретить англичанку, имеющую достаточно вкуса, чтобы по достоинству оценить Байрона.

– Спасибо! – кротко поблагодарила Диана. – Вы очень добры.

В беседу снова вмешался Фарнезе:

– Этот стеклянный купол…

Диана подавила зевок.

– А-а-а, это для занятий астрономией, – небрежно бросила она. – Да вы и сами, наверное, знаете – всякие там телескопы, глобусы, астролябии и прочее.

Маркиз слегка удивился, потом нахмурился.

– Для занятий астрономией? Вы уверены? Вы там были?

– Разумеется, – со смехом ответила она. – А вы разве нет?

– Ни разу! Он никого туда не пускает.

– Ах, наверное, потому, что вы чересчур любопытны. – Диана посмотрела на итальянца с равнодушным, сочувственным терпением. – Видите ли, меня как женщину не интересуют сложные предметы вроде астрономии. Женщины плохо разбираются в науках. Математика им недоступна, не так ли?

Фарнезе не нашелся, что ответить, зато в разговор быстро вступил Шове:

– Доступна, но, по моему опыту, когда женщины начинают ею заниматься, они перестают быть женщинами. Теряют интерес к более тонким эмоциям.

– Каким? – спросила Диана, достала маленький веер и принялась им обмахиваться.

– Эмоциям любви, нежности, страсти…

– Эмоциям любви, нежности, страсти по отношению к кому? К мужчинам? Чему тогда удивляться? Даже поверхностное знание математики быстро задушит такие эмоции в самом зачатке.

– Моя уважаемая английская дама, вам, как я погляжу, нравится быть суровой, – произнес Шове, – но ведь эмоции как раз придают женщине шарм, не так ли?

Диана рассмеялась.

– Мужчины любят это повторять. Потому что их тщеславию льстит, когда им удается вызвать «нежные эмоции» и обратить их в любовь к себе. А как обстоит дело с вами, профессор? Если бы какая-то женщина проявила к вам «нежные эмоции», разве вы не захотели бы пресечь их в зародыше?

– Скорее всего, да. Но я не являюсь предметом сентиментальных интересов и никогда им не был. Было бы искренне жаль, если одна из особ вашего очаровательного пола вздумала бы тратить на меня свое время.

Тут к беседе подключилась мадам Димитриус:

– Дорогая мисс Мэй, не могли бы вы нам что-нибудь сыграть?

Диана с готовностью приняла приглашение и села за рояль, быстро покорив присутствующих своей игрой. Ее техника была отточена до изысканности; пока пальцы Дианы скользили по клавишам, сознание того, что музыке в ее исполнении внимают по меньшей мере один-два ценителя, придавало звукам особую мягкость и красоту. Тягостное чувство полной безнадежности, охватывавшее ее тело и душу всякий раз, когда она играла для мамы с папой – мама спала на диване, папа сидел, отгородившись газетой, и оба понятия не имели, чью музыку она исполняла, – сменилось теплым, радостным ощущением способности дарить удовольствие, ощущением успеха. Когда она закончила маленькую элегантную сонату Грига, взяв тихий, плаксивый финальный аккорд так же ласково и ненавязчиво, как поправила бы ручку спящего ребенка, у всех слушателей вырвался ропот настоящего восторга и восхищения.

– Да вы истинная виртуозка! – воскликнула баронесса Русильон. – Вы профессиональная исполнительница, я угадала?

– Не приписывайте мне того, чего нет, – рассмеялась Диана. – Я не смогла бы играть для публики за деньги. Для меня это все равно, что торговать своей душой.

– Ах, тут я вас не понимаю, – сказал Шове. – Слишком высокопарно и романтично. Почему бы не торговать чем-то, если есть спрос?

Глаза профессора поблескивали из-под полуопущенных век, как у хорька. Диана, поняв, что он шутит, улыбнулась ему.

– Сейчас век торговли, – продолжал Шове. – Дьявол мог бы скупать души целыми мешками. Если он существует. А что касается музыки… в наши дни она такой же товар, что и баранья нога. Профессиональный музыкант стремится к наживе точно так же, как любой рыночный торговец, и, если бы дух Сапфо вдруг начал ему петь с Елисейских Полей, он бы продал ее песнь граммофонной компании, посулившей наивысшую оплату. А вы еще рассуждаете о торговле душой. Тысячу извинений за мою безапелляционность, но вы говорите глупости. Откуда вам знать, есть ли у вас душа, которую можно продать?

Прежде чем она успела ответить, Димитриус с мрачной миной сказал:

– Не шутите на эту тему, профессор. Мое мнение вам известно. Святые вещи не предназначены для праздной болтовни. Эти вопросы слишком серьезны, а реальность слишком необъятна.

Шове смущенно кашлянул, за неимением лучшего достал из кармана пару очков, протер их и сунул обратно. Маркиз Фарнезе приподнял подбородок с настороженным выражением, ожидая продолжения, но оно не последовало.

– Сыграйте еще, мисс Мэй, – попросил, смягчив тон, Димитриус. – Можете не сомневаться в наличии у себя души – она полна гармонии, которой мы внимаем.

Диана зарделась от удовольствия и, снова сев за пианино, исполнила «Прелюдию» Рахманинова с такими вдохновением и страстью, что сама далась диву. Она не могла объяснить, как вышло, что прежде мало о чем задумывалась, влачила участь старой девы, мешавшейся под ногами у молодящегося отца, до которой никому не было дела, а сейчас вдруг ощутила себя достойной внимания как обладательница таланта и самобытности, способная заявить о себе в любой компании. Величественные аккорды отчаянного протеста русского композитора против мелочности и подлости мира слетали с ее пальцев, как мольба, а все присутствующие, в том числе Димитриус, сидели, охваченные благоговением, словно в трансе. После стремительного финала раздались неудержимые аплодисменты. Диана встала, дрожа от нервного, радостного возбуждения оттого, что ее музыкальные способности наконец обрели ценителей. Профессор Шове медленно поднялся со стула и подошел к ней.

– После этого я пойду за вами куда угодно, – сказал он. – Я укрощен и преклоняю голову. Обещаю больше никогда не спорить с женщиной, способной так точно выражать пульсации поэтического разума, ибо именно их Рахманинов вложил в свою музыку. Да, шер англез[17], вы превосходно играете – говорю это безо всякой лести. Вы позволите называть вас «шер англез»?

– Называйте, если вам так угодно.

– Угодно, еще как угодно. Это обращение символизирует вашу оригинальность и отличие от других. По-настоящему одаренные англичанки – большая редкость. А будучи редким талантом, вы дороги даже для меня. Шер англез, вы бесподобны! Будь вы и я помоложе, я бы предложил вам руку и сердце.

Все рассмеялись и громче всех Диана.

– Вы, очевидно, долго учились, раз так хорошо играете? – спросил Фарнезе с почти назойливым любопытством.

– Вовсе нет, – быстро ответила она. – Но у меня было много свободного времени, и, любя музыку, я практиковалась почти каждый день.

– Надо устроить вечер в Женеве, – предложила баронесса Русильон. – Вас должны услышать другие, мисс Мэй. Женевцы очень интеллигентные люди. Они сразу поймут, какое богатое приобретение появилось в их музыкальной коллекции.

– Ой, нет, – запротестовала Диана. – Прошу вас! Я не могу играть перед большим скоплением народа.

– Как и все исходящее от высшего духа, музыка высшего качества предназначена для ушей немногих избранных, – сказал Димитриус, – ибо, как сказано в Писании, «где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них». Только двое или трое способны понять божественный дар.

Диана молча поблагодарила его взглядом. Беседа перешла на общие темы. Вскоре гости начали расходиться, Димитриус по очереди проводил каждого до выхода. Русильоны согласились подвезти Фарнезе. Профессор Шове, надев невзрачное, потрепанное серое пальто, отправился в обратный путь пешком. Он жил в полумиле от поместья.

– Я живу в маленьком домике, шале, – объяснил он. – Буду рад видеть вас в своей холостяцкой обители, мисс Мэй, если вы соизволите нанести мне визит. Мне нечего показать вам, кроме книг, минералов и кое-каких драгоценных камней. Возможно, вам будет интересно на них взглянуть. Странные камни! У каждого своя история, отличия и характеристики. Вы позволите, Димитриус?

Хозяин шато кивнул.

– У камней, как и всего прочего, есть свои тайны, – согласился он.

Диана пробормотала слова благодарности и пожелала профессору спокойной ночи. Прежде чем выйти из комнаты, она обратилась к мадам Димитриус и вежливо, почти ласково спросила, не нужно ли ей еще что-нибудь перед сном.

– Нет, моя дорогая, – ответила пожилая дама, слегка похлопав Диану по руке. – Очень мило с вашей стороны вспомнить обо мне. Если понадобится, я попрошу вас прийти и помочь мне, потому что от вас больше пользы, чем от меня. Но сейчас, кажется, с вами хочет поговорить Федор.

– Надеюсь, я его ничем не расстроила? – с некоторой тревогой спросила Диана. – Я почувствовала себя как дома и, кажется, говорила чересчур откровенно для гостьи.

– Вы бесподобно вели беседу, – успокоила ее мадам. – Блестяще и независимо. Всем понравилось. А уж как понравились мне и сыну ваши быстрота реакции и такт, об этом и говорить нечего.

Мадам особым ударением выделила слово «такт». Диана понимающе улыбнулась.

– Люди очень любопытны, – продолжала мадам. – Лучше пусть думают, что вы наша знакомая и гостья, чем работница, которую искал мой сын. Его объявление вызвало массу любопытства и кривотолков. Теперь, после того как он сказал, что отозвал его и место осталось незанятым, слухи постепенно улягутся. Но если люди подумают, что вы и есть ассистентка, которую он искал, вам придется несладко. Вас будут осыпать вопросами, и наша очаровательная баронесса Русильон первой распустит язык, но благодаря вашей замечательной выдержке ей нечего сказать.

– Разве что-то может заставить ее замолчать? – спросил Димитриус, входя в комнату и с улыбкой окидывая взглядом мать и Диану. – Очень сомневаюсь. И все же мисс Мэй совсем не похожа на женщину, которая, по мнению баронессы, могла бы быть принята на работу научной ассистенткой. Вы недостаточно стары для этой роли.

– Недостаточно стара? – рассмеялась Диана. – Какого же возраста, по-вашему, я должна была быть?

– Не младше шестидесяти, – со смехом ответил Димитриус. – Баронесса намного старше вас, но все еще привлекает внимание некоторых мужчин. Частную секретаршу и ассистентку доктора она воображает в виде ведьмы из «Макбета» – слишком уродливой, чтобы носить розовый шифон.

Диана покраснела, перехватив взгляд, брошенный на ее изящное платье.

– Давайте выйдем на минуту под аркаду, – предложил Димитриус. – О лунном свете много говорят и пишут, но он редко бывает так красив, как ранней осенью в Швейцарии.

Диана вышла вслед за хозяином шато под мраморную аркаду, где все еще били струи фонтанов. У нее с губ сорвался невольный возглас восторга. Сцена походила на волшебную сказку. Чистый перламутровый лунный свет широкими сияющими крыльями накрыл лужайки перед шато и, пробираясь между тенями от деревьев, дотягивался, превращаясь в серебро, до туманных, едва различимых заснеженных горных вершин вдали. Повсюду стояла глубокая тишина. Такая ни на что не похожая тишина часто встречается у подножия гор. Поэтому, когда часы на башенке шато пробили одиннадцать, неожиданный звук заставил Диану вздрогнуть.

– Прекрасная ночь для прогулки на яхте по озеру, – сказал Димитриус. – Однажды вечером надо ее устроить.

Диана не ответила. Ее душа обратилась в зрение, с грустью поглощая красоту ночи, в то время как сердце теребила застарелая неудовлетворенность – жажда яркой жизни, тоска по вещам, достойным того, чтобы их приобрести и сохранить. Погрузившись в неожиданно нахлынувшую волну мыслей, Диана на минуту забыла, где находится.

– Миллионы людей в эту ночь смотрят на луну, но не видят ее, – продолжал Димитриус после паузы, бросив на спутницу внимательный взгляд. – Миллионы людей живут в мире, ничего о ней не ведая. Они сами себе вселенная. Эти люди, как насекомые, озабочены только пищей и физическими удовольствиями. И как насекомые умирают, так и не познав высшей цели бытия. Вот вы смотрите на прелесть ночи. Вам не кажется, что человеку дано и предназначено нечто большее, чем его обычная жизнь? Не кажется ли вам, что в план Творца, наделившего мир такой красотой и совершенством, прокрался изъян – неспособность человека их видеть? Полностью ли мы используем свои возможности?

Диана оторвала взгляд от наполненного лунным светом ландшафта и взглянула на спутника с грустной улыбкой.

– Трудно сказать. Я не знаю, – ответила она. – У меня нет опыта участия в дискуссиях. Самой трудной стороной жизни мне представляется нехватка времени для того, чтобы учиться и понимать. В детстве и ранней юности нас переполняет животный дух, не позволяющий ни о чем задумываться. Потом, когда мы достигаем зрелого возраста, мы обнаруживаем, что другие люди уже наклеили на нас ярлык старых и ненужных. Особенно достается женщинам, как будто быть старше двадцати лет – тяжкое преступление.

– Над возрастом женщины насмехаются только самые грубые умы и языки. Свиньи, живущие в общем хлеву, которые не могут не хрюкать. Я вижу, что вы натерпелись от их хрюканья. И все потому, что вы не надели на себя ярмо брака. Женщине дозволяется достигать возраста Сары, жены Авраама, только если она старится, как предписано законом, – прислуживая настроениям и капризам мужа. – Димитриус усмехнулся с горькой иронией и, понизив голос, продолжал: – Что бы вы сказали, если бы могли вернуть себе молодость? Не молодость своих лучших лет, а превосходящую все известные вам каноны красоты? А если вместе с молодостью еще и получили бы увеличенные умственные способности, чтобы наслаждаться ею? Исключительную жизненную силу, позволяющую получать такое удовольствие от жизни, что каждый удар сердца приносил бы ощущение здоровья и радости? И держать в руках саму суть жизни… – Димитриус остановился и повторил медленнее: – Держать в руках саму суть жизни в виде непрерывной серии вибраций, таких же вечных, как нескончаемое воссоздание вселенных?

Черные глаза собеседника буравили ее лицо с такой силой, что Диана задрожала наполовину от испуга, наполовину от восторга.

– Что бы я сказала? Что отдала бы за это? Вы говорите со мной, как Мефистофель говорил бы с Фаустом в женском обличье, – сказала Диана, выдавив из себя смешок. – Я не отдала бы свою душу, потому что верю, что она у меня есть и что Бог наказал беречь ее, но отдала бы все остальное.

– Ваша душа – часть вашей жизни. Вы не можете ее отдать, не отдав жизнь. Я же говорю о сохранении жизни, то есть о сохранении души. Поймите меня правильно. Душа – это вечная ось, вокруг которой вращается механизм разума, как Земля вращается вокруг Солнца. Душа дает разуму весь свет, все тепло, всю созидательность и плодотворность, но она лишь пятнышко лучистой энергии, невидимое для человеческого глаза даже через самую мощную лупу. Она бессмертный зародыш бесчисленных жизней, и то, что она приказывает разуму, разум должен быть правильно настроен исполнять. Тот факт, что разум редко отвечает без ошибок, – следствие преобладания животного начала в человеке. Если понимаете, о чем я, слушайте дальше.

Диана слушала, напрягая все органы чувств.

– Все мысли, чувства, достоинства и грехи заключены в клетках мозга. Душа играет на этих клетках, касаясь их вибрациями света, как вы играете на пианино или как машинистка печатает на пишущей машинке. Результат зависит от качества и характера души. Молодость кроется в клетках мозга. Если клетки чахнут и засыхают, то это происходит потому, что душа перестает снабжать их энергией. Но когда это случается, в процесс может вмешаться наука – и я берусь утверждать, что она действительно в состоянии это делать. Искру можно снова зарядить энергией, подпитать клетки мозга.

У Дианы перехватило дыхание. Может, он сумасшедший? Или все же нормален, но способен творить чудеса? Она вглядывалась в Димитриуса, как будто пыталась найти разгадку тайны в его облике.

Он улыбнулся странной улыбкой.

– Бедная вы моя женщина зрелого возраста! Вы ведь меня услышали, не так ли? Вот и подумайте над моими словами. Я не сошел с ума, уверяю вас. И я умерен в эмоциях, хладнокровен. Я всего лишь ученый, задавшийся целью переиграть херувима с пламенным мечом, сторожащего у ворот Эдема дерево жизни, чтобы люди не ели с него плодов и не жили вечно. Для среднего человека вредно жить вечно, потому что большинство людей – личинки в сыре, но, как сказал пророк Ездра, «этот век Всевышний сотворил для многих, а будущий для немногих». «Будущий век» означает не загробную жизнь, а жизнь здесь и сейчас, но только «для немногих», кто знает, как ею пользоваться, жизнь, в которой такой же лунный свет, как сегодняшний, жемчужным пологом накрывает все человеческое уродство и невежество, оставляя только Божью красоту и мудрость. Посмотрите на этот свет еще раз. Сохраните образ в своем уме. А теперь – спокойной ночи!

Диана подняла глаза на темно-фиолетовый свод неба, обвела взглядом сад, тонущий в роскоши серебряных лучей, и протянула руку для прощания.

– Спасибо за все, что вы мне рассказали. Я запомню. Спокойной ночи!