– Марфуша! Милая, родная!

Балюшевич схватил в объятия любимую девушку и приник к ее лицу долгим, крепким поцелуем.

– Довольно, Леонтий, пусти! – проговорила девушка и порывистым движением освободилась из рук Балюшевича. – Нам необходимо серьезно поговорить.

– Что случилось?

– Ничего еще не случилось, а скоро случится. Тебе, конечно, известно, что отец решил выдать меня обязательно скорее замуж? Это чтобы нас с тобой разлучить. Ненавижу ее, подлую! Ненавижу! Своими руками задушила бы треклятую!

– Марфуша, Марфинька! Успокойся, ради Бога! Кого ты задушить хочешь?

– Арносиху, бабу проклятую! Все из-за нее, все от нее пошло. Кабы не она, ничего бы отец не знал и с замужеством не торопил бы. Все волосы ей выдеру, сукиной дочери, язви ее холера.

– Что с тобой? Разве можно порядочной девушке говорить такие слова? Постыдись, Марфуша! Как не стыдно?

– Чего мне стыдиться? Я простая мужичка, манерам барским не обучалась; как все говорят, так и говорю. Чего молчать, если она такая и есть?

– Ну все-таки воздержись. Прошу тебя.

– Не могу. Сердце кипит. Сейчас лопнет.

На глазах Марфы показались слезы. Видно было, что у девушки действительно тяжело на душе, что она страдает. Балюшевич налил в стакан воды и подал:

– Выпей, родная.

Марфа медленно начала глотать воду. Балюшевич целовал ее руки, гладил волосы. Наконец она успокоилась.

– Ну, довольно киснуть, – решительно сказала девушка. – Поговорим серьезно. Я твердо решила: за кого бы меня отец замуж ни выдал, все равно жить без тебя я не могу. Понимаешь, не могу! Лучше тогда и на свете мне не жить: это будет мне хуже каторги. Пускай меня запирают, бьют, голодом морят, а все равно буду ходить к тебе.

Балюшевич слушал ее как зачарованный. Эта сила страсти, эта решимость молодой девушки дурманили его, порабощали его целиком. Мозг сжимался, делался все меньших и меньших размеров, рассудок улетучивался. Он сознавал только одно, что Марфа его горячо любит и что ему она не менее дорога. Он сознавал, что никакие доводы, никакие расчеты не могут отделить его от этой девушки, отдавшей ему и тело, и душу. Пусть все постройки его благополучия рухнут, пусть все пропадет, он не расстанется с ней.

– Я все обдумала и придумала, – продолжала Марфа.

И она дословно передала Балюшевичу и разговор с отцом, и совещание с Петровной относительно того, какого мужа ей надо найти.

– Найду себе такого мужа, – решительно заявила девушка, – и все будет отлично. Буду я считаться его женой, будет он владеть моим приданым, а я буду свободна и буду твоей женой до самой смерти. А может быть, все потом изменится, может быть, ты свободен по Божьей воле станешь, тогда я стану твоей настоящей женой. И ты, Леонтий, тоже помогай мне. Для себя, для своего счастья старайся. Отец тебя любит, тебе доверяет. Он послушает твоих слов и советов. В таком обмане нет греха.

Балюшевич, всецело покоренный, во всем соглашался с Марфой. Из человека, не теряющего голову, помнящего прежде всего о себе, он превратился в безответного раба, вернее же, готового ринуться хоть на смерть по знаку своего господина, хозяина.

– Все сделаю. Все как ты хочешь, моя радость, моя звездочка. Только люби меня, ненаглядная! Только не бросай меня, не лишай меня твоих ласк, твоей близости, – шептал Балюшевич, обезумевший от напора страсти. – Клянусь тебе Святой Девой, всеми святыми, все сделаю.

– Верю, милый! Верю, родной мой! – сказала Марфа. – Иначе не пришла бы я к тебе, не говорила бы тебе всего этого. Сама бы билась одна и добилась бы. Ты еще не знаешь, какая я! Своего без боя никогда никому не отдам.

Она обхватила руками голову своего возлюбленного, запрокинула ее назад и прильнула к его пылающим губам жадными, способными выпить всю душу поцелуями. Прильнула и замерла. Затем, быстро оторвавшись от лица Балюшевича, она прерывистым голосом почти крикнула:

– На воздух, на воздух хочу! Леонтий, вези меня куда-нибудь подальше, где людей нет, где ветер свищет.

– Марфуша, Марфинька, родная! Куда? Зачем?

– Нет-нет! На воздух. Ничего не хочу. Воздуха хочу. Дышать нечем.

Очевидно, наступила реакция. Крепкий организм Марфы испытал страшную встряску, ее нервы были долгое время напряжены, натянуты как струны. И теперь, когда это напряжение кончилось, силы так сразу оставили ее. Ей стало душно, сердце сжималось, к горлу подступили слезы. Сейчас не было ни любви, ни страсти, было одно желание:

– Воздуха, побольше воздуха!

Она мигом накинула верхнее платье и почти выбежала на улицу. На бирже стоял один из лучших извозчиков города. Марфа вскочила на него и шептала:

– Скорей! Скорей!

– Куда прикажете? – спросил извозчик, трогая вожжами.

– Куда хочешь. За город по лучшей дороге.

Извозчик гикнул, и конь взял с места, размашисто помчался по улице по направлению к Астрахановке. Балюшевич крепко охватил Марфушу за талию, с силою прижал ее к себе. Марфуша вся съежилась, свернулась клубочком на груди своего Леонтия, как птенец под крылом своей матери. Воздух свистел вокруг ее пылающего лица. Ей было уютно, хорошо. Все неприятности куда-то пропали, словно их и не было никогда. Она вся была безотчетно полна каких-то неясных, но светлых, ярких надежд на будущее.

– Ты что же молчишь, родная? Хорошо тебе? – шепотом спросил ее Балюшевич.

Марфа, ничего не отвечая на вопрос, повернула немного голову, взглянула на спутника, улыбнулась и еще глубже уткнулась всем телом в объятия своего милого.