Из тюрьмы Федор Покосов поехал к старику Алехину. После ссоры из-за золота ему тяжело было ехать к нему, но страх перед будущим заставлял отложить самолюбие в сторону.

– Придется поклониться старому черту! – ругался он дорогой. – Ничего не поделаешь. Без него не обойдешься. У него связи, знакомство. А то, пожалуй, и меня заберут. Совсем тогда дела пошатнутся. Да и похлопотать нужно, чтобы на поруки отпустили. Все это он может.

У Алехина он застал своего знакомого Луковкина. Это был пароходчик и домовладелец, но не волчьей породы. Он доверился своему зятю Маханову, поручил ему управлять мельницей в Харбине и заведовать пароходом. И вот теперь пришел к Алехину с жалобой на зятя:

– Разорил совсем меня, по миру пустил. Обобрал как есть. Поговори ты с ним, Василий Алексеевич. Может быть, он тебя послушает, рассчитается со мной по-божески. Хоть не все уже пусть отдаст, хоть половину.

– А документы какие-нибудь есть у тебя? – спросил Алехин.

– Какие, батюшка, документы! Не чужие ведь мы с ним. Дочь родная за ним. На веру все было.

– Верил, так и получай.

– Да не дает ничего. Говорит, не должен я тебе. А откуда у него взялась лесная торговля, дома? Все ведь это мои деньги. Меня нищим сделал, а сам богатым человеком стал.

– Так-так. Ничего я тут не могу. Не послушается он и меня. И никого не послушает. Напрасно хлопочешь. Парень, видимо, знает толк в деньгах, ну и не выпустит их из рук.

– Да как же это так! А я-то как? Ведь у меня дети. Они-то как теперь – ни при чем останутся?

– Видимо, так. Деньги, они к рукам идут.

– Как это, к рукам? – не понял Луковкин.

– А так: кто их умеет держать, к тому они и идут. А ежели кто их не умеет в руках держать, от того они уходят. Это не с тобой только с одним случалось. Это со всяким бывает.

– То-то, просты мы уж очень.

– И не с простыми это бывает. Меня вот тоже Скипидаровы нагрели на лошадях да на лесе.

– Про лошадей я слышал, а про лес не слышал.

– Лес тут я поручил им доставить в казну.

– Ну!

– Ну и доставили, деньги получили да к себе в карман и положили.

– Да как же это можно?

– Отчего же нельзя? Можно, бывает. Не зевай! А прозеваешь – воду хлебаешь. Так и пословица говорит.

– Значит, так тому делу и быть?

Алехин лишь пожал плечами:

– Кстати, зятя-то твоего вчера в гласные выбрали.

Луковкин только руками всплеснул:

– Этого-то мошенника! Какой же он гласный! Его в тюрьму надо посадить.

– В тюрьму, если можешь, сажай.

– Да как же можно такого в гласные выбирать?

– Отчего же. Мужик хозяйственный. Из ничего капиталец составил.

– Какой же это капиталец! Тестя ограбил.

– Ну это ваше дело, домашнее.

Луковкин вздохнул и поднялся:

– Прощений просим.

– До свидания.

– Жаловаться, значит, некому?

– Выходит, так.

Луковкин вышел.

– Жаловаться, – проворчал Алехин. – На себя надо жаловаться-то, на свою глупость, а он на зятя пеняет: зачем у дурака капитал отобрал? Да коли ты дурак, так всегда отберут. Не зять, так чужой отберет. Тут хоть дочь воспользуется. Ну а ты что скажешь? – обратился он к Покосову.

– С просьбой я к тебе, с большой. Прости уж меня, не сердись. Помоги.

– Сердиться мне на тебя не за что. На глупость не сердятся. Ты в ней не виноват. Она тебе от Бога дана. Ты и рад бы, поди, умным быть, да не в твоей это воле.

Покосов проглотил пилюлю.

– А все же нехорошо, что языком зря болтаешь, – продолжал Алехин. – Угрозы на улице произносишь.

– Какие угрозы? – удивился Покосов.

– Сам знаешь какие. Повторять не стану. Помнишь, поди, хорошо, какие слова говорил, когда от меня на улицу вышел.

Покосов опустил голову.

«Черт! Настоящий черт! – думал он. – Кажись, ведь один-одинешенек я тогда был, никого на улице не было, а он знает!»

– Говори, зачем пришел-то? – спросил Алехин.

– Насчет брата не откажи, похлопочи.

– Насчет брата просишь? А насчет зятя не просишь?

– И насчет зятя тоже. Вместе ведь они. Одно дело-то.

– Одно. Это верно. Только что же тут хлопотать-то. Крепко они, я слышал, попались. Ничего не поделаешь. Инспектор этот очень уж накрыл Хулиганова.

– Да Владимир тут промашку дал.

– Не Владимир промашку дал, а все дело по-дурацки было сделано. Пароход мусором нагрузили. Не подумали того, что мусор не годится для этого, что он никогда дотла не сгорит, а особенно на воде.

– Думали, затонет пароход и концы в воду.

– Думали, затонет, а подожгли на мели! Эх вы!

– Вот я и говорю: Владимир промашку дал. Да теперь уж поздно об этом. Надо похлопотать, чтобы на поруки хоть их отпустили.

– Теперь не пустят. Когда следствие окончится, тогда другое дело. Да и тогда неизвестно еще. Дело-то каторгой пахнет, а таких не всегда на поруки отпускают.

– Вот я об этом-то и пришел просить: похлопочи! У тебя знакомство, ты можешь.

– Что ж, похлопотать можно, а за успех не ручаюсь.

– Постарайся уж, Василий Алексеевич!

– Постараюсь, сказал уже. Да не от меня ведь это зависит. К тому же залог большой потребуется. Об этом вы уж сами подумайте. Приготовьте.

– А сколь велик-то залог потребуется?

– Да тысяч по десяти, не меньше за каждого потребуется. Это я так думаю. А там кто их знает.

– Тяжело будет. Похлопочи уж заодно, чтобы поменьше залог-то назначили.

– Это уж само собой разумеется. А только все же надо иметь наготове.

Покосов вздохнул, простился и вышел.