Балюшевич разговаривал в кабинете с Алехиным, когда прислуга доложила, что Софья Марковна желает видеть последнего по делу. Балюшевич взглянул на часы: было без пяти минут два.

– Зови сюда! – сказал Алехин.

– А вы, – обратился он к Балюшевичу, – пройдите в зал пока: может, баба что по секрету желает. Как уйдет, мы с вами еще поговорим.

В дверях Балюшевич столкнулся с Арносовой и с почтительным поклоном пропустил ее. Взор Арносовой блеснул злобой, но сейчас же она овладела собой и, кокетливо улыбаясь, подошла к Алехину, привставшему со стула.

– Василий Алексеевич! Мне крайне необходимо поговорить с вами об одном щекотливом деле.

– Милости просим. Двери закрыть прикажете?

– Да, мне бы хотелось, чтобы разговор остался между нами. Мне очень неприятно вести его, но это необходимо.

– Ничего-с. Все выслушать можно. Не сахарные, – улыбаясь, ответил Алехин, закрывая дверь.

– До вас, конечно, дошли уже слухи, ходящие по городу относительно вашей дочери и Леонтия Осиповича? – приступила прямо к делу Арносова.

– Про Марфу это? – спокойно спросил Алехин.

– Да. Дело в том, что отчасти я сама являюсь несколько виноватой в этой сплетне и поэтому хочу рассказать вам все откровенно.

– Слыхал мельком… между делом. Пустяки, должно, болтают. Любит народ языки-то чесать почем зря.

– Именно пустяки были, а слона сделали. Я случайно застала Марфушу с Балюшевичем вдвоем. Она держала свои руки на его плечах и тянулась к нему. Девушка молодая, крепкая, здоровая, очевидно, ее просто тянет к мужчине, к поцелую. Это так понятно, так естественно. И конечно, ничего уже такого ужасного здесь нет. Вы же человек умный, Василий Алексеевич! Вы понимаете. Вот тут я и провинилась перед вами, не стерпела по женской болтливости, да и намекнула шутя про это приятельнице, а там и поехало. Разукрасили подробностями, и получилась неприятная сплетня о том, будто Марфуша с Леонтием Осиповичем находятся в очень уж близких отношениях. Но этого, клянусь вам, нет. Я так люблю Марфушу: она такая милая, скромная, и мне больно, что я невольно причинила ей и вам такую неприятность. Простите меня, пожалуйста, за мой бабий язык!

Алехин знал, что Mapфy тянуло к Балюшевичу. Он видел даже, как они целовались в передней, но слухи о связи его дочери с Балюшевичем до него не успели еще дойти. Поэтому его сильно кольнули в сердце слова Арносовой. Он вскочил было со стула, но сейчас же овладел собой и спокойно опустился на стул.

– Спасибо, спасибо вам, барыня, что предупредили меня. Девка она молодая – всяко бывает. Кровь горячая своего требует. Ничего не поделаешь. Ну да ничего, от поцелуя особого вреда нет. Лишь бы не очень далеко зашли. А вы говорите, что дальнейшего-то не было?

– Убеждена, что не было, Василий Алексеевич. Мне так неприятно, так неприятно, что такие слухи пошли из-за моей болтливости.

Арносова наклонилась близко к Алехину и смотрела на него со смущенной, виноватой улыбкой.

Алехин был старик, но старик бодрый, крепкий, полный еще жизни, заглядывавшийся иногда между делом на женщин. Но к Арносовой он как-то никогда не присматривался, она попадалась ему на глаза всегда в такие часы, когда мозг его был занят каким-нибудь делом, какими-нибудь комбинациями. Теперь он разглядел ее по-настоящему впервые, и она ему очень понравилась.

– А что вам, очень жаль полюбовничка-то? – задал он вопрос с усмешкой на устах.

Арносову этот вопрос точно хлыстом ударил. Она сверкнула глазами и быстро вскочила со стула. Алехин тоже вскочил и схватил ее обеими руками за руки.

– Софья Марковна, не обижайтесь! Ну чего нам в жмурки-то играть? Отлично я все понимаю. И понимаю я, что девка моя с вашим Балюшевичем спуталась. Ну и ничего. Раз дело произошло, плакать нечего. Поправлять надо. Не будь этого, да не ударь это вас в сердце, так ни слова бы вы никому и не говорили. У вас язык-то не болтается, как у другой бабы. Что мне, старику, очки-то втирать. Поправлять надо, и поправим дело. А вот вы-то, голубушка, оставьте в покое Леонтия. Чего вы за него держитесь. Что молодой, что ли? Эка штука! Другой и старик охулки на руку не положит. Эх, Софья Марковна, послушайте меня, не сердясь да не волнуясь. Плюньте вы на него, возьмите меня. И ласкать буду, и другом буду, и в делах ваших помогать буду. Так, что ли? Деньги, если нужны, деньгами помогу.

Алехин наклонился близко к лицу Арносовой и пытливо смотрел ей прямо в глаза. Арносова стояла как окаменевшая. Ее страшно поразило предложение Алехина, она совершенно растерялась. А он, не выпуская ее рук из своих, медленно тянул ее к себе. У Арносовой, как колокольчик, звенела в голове фраза: «Нужны деньги, деньгами помогу». Эта фраза подействовала на нее, привела ее в полное сознание. «Деньги, деньги»… Арносова больше всего на свете любила деньги.

«Что потеряно, не вернешь, – пронеслось в ее мозгу, – Леонтий ушел… Что делать?»

«Согласись! Согласись!» – твердил ей рассудок. Софья Марковна взглянула в глаза Алехину. Тот улыбался и тянул ее к себе.

Она сделала движение вперед и приникла своей головой к плечу старика. Последний прижал свои губы к ее лицу и затем произнес:

– Так-то лучше… Союз, значит, заключен?

– Да!

– Молодчина ты, баба! – произнес весело Алехин, поцеловал ее еще раз и добавил: – Ну а теперь прощай! Поезжай домой: надо дело мне улаживать. Завтра заеду к тебе поговорить. И вот что! Леонтию мстить нечего, не за что. Дело житейское. Человек полезный, нужный.

Как только Арносова уехала, Алехин тотчас же позвал в кабинет Балюшевича.

– Хочешь жениться? – огорошил его сразу вопросом Алехин.

Балюшевич вытаращил глаза.

– Чего глаза выпучил? Я тебя толком спрашиваю. Хочешь жениться на моей Марфе?

Балюшевич молчал.

– Я тебя ни в чем не виню. Это ты знай и ничего не бойся. На то и щука в море, чтобы карась не дремал. Арносиха мне побожилась, что у тебя с Марфой ничего, окромя поцелуев, не было. Ну да меня не проведешь. Понимаю я, что ты мою Марфу бабой сделал. Девка молодая, горячая. Сама, подлая, на шею повесилась. Так вот я и спрашиваю, хочешь ли ты жениться на девке. Или, может быть, женат уже?

– Я люблю вашу дочь, женился бы, видит Бог, с радостью. Я счел бы за счастье породниться с вашим домом, Василий Алексеевич. Но я женат и, кроме того, католик, а у нас развод невозможен.

– Дети есть?

– Есть. В России при жене живут.

– С женой разошелся навсегда?

– Нет. Я просто поехал познакомиться с востоком, поработать, деньгами немного будущую жизнь обеспечить, если удастся.

– Ну и оставайся, значит, брат, при жене. Нечего жену и детей бросать. А жаль! Жаль мне, что тебе зятем моим стать нельзя. Человек ты настоящий, полюбился ты мне, да судьба, видно, не хочет этого. Значит, дело покончено и на нем крест поставим. Затяжелела?

– Нет-нет, Василий Алексеевич! Никаких последствий.

– Ну, слава Богу! Вот что тогда я надумал! Твоя тут вина, ты уж и помогай мне. Надо девке мужа найти, а то совсем с толку собьется, список тебе покажу, а ты со своей стороны все мне про них разузнай, чего я знать не буду. Там, насчет честной жизни их, поведения и прочее. А потом и выдадим девку за мужа-молодца.

– Увольте меня, Василий Алексеевич! Мне это тяжело будет. Ведь я же люблю ее и вдруг помогать ее в жены другому отдавать.

– А это, брат, не того. Любовь свою забрось. Должна она по закону бабой сделаться. А коли потом внук головой в тебя выйдет, не обижусь: ладный парень будет. Пока же любовь забудь и ее от себя отвратить постарайся, чтобы не заартачилась. Девка норовистая. Меня-то, положим, не сломить, по моей дудке запляшет, да все же лучше по-хорошему, поскорей, без канители. Вот тебе весь сказ! Будет к тебе ластиться, а ты льдом держись. С другой погуляй, чтобы видела. Да вот еще тебе мой совет. С Арносовой прикончи дела всякие амурные, потому что баба мстительная, напакостить тебе может. Ну иди себе! Делами потом, завтра займемся, а мне сейчас кое-что обмозговать надо будет.