Инспекторский пароход подошел к казенной пристани. Хулиганова вывели из трюма. Он взглянул на пристань и поник головой. Пристань была полна народом. Тут были и враги, и друзья поджигателя. Одни пришли, чтобы удовлетворить чувство злорадства, другие – из сочувствия, ради поддержания бодрости духа. Хулиганову было мучительно стыдно и пред теми, и пред другими. Он, один из уважаемых граждан, и теперь предстал пред любопытной толпой в таком виде.

И действительно, вид его был некрасив. Его скорее можно было принять за пропойцу-босяка, чем за домовладельца и промышленника, разъезжавшего на собственном рысаке. Прожженный на спине пиджак висел клочьями. Весь костюм помят и покрыт грязью и золой.

– Володя, дорогой! Что с тобой сделали! – крикнула жена поджигателя, как только его свели на сходни.

Но ее тут же перебил другой голос:

– Ты спроси его лучше: что он сделал?

Часть публики захохотала.

– Вишь ты, как старался!

– И пароход сжег, и спину себе спалил!

– В воду бы его, разбойника!

– С камнем на шее, а то выплывет, собака!

– Расходись, не напирай! – крикнул околоточный. – Осади назад.

Репортер местной газеты «Пропащий край» подробно заносил в книжку все детали встречи и состояние костюма Хулиганова.

Публика напирала на конвой. Полиция честью просила разойтись, но не мешала насладиться зрелищем, понимая законное любопытство обывателей в таких необычайных обстоятельствах. Хулиганов шел, не поднимая головы, между двумя рядами зрителей.

– Что голову-то опустил! – кидали ему из толпы. – Взгляни на нас хоть одним глазком.

– Умел кататься, умей и саночки возить.

– Это тебе за отца Господь такое возмездие послал, – серьезно и без злобы сказал седой старик с большой бородой.

Хулиганов вздрогнул.

«И то, должно быть, за него Бог наказывает», – подумал он.

И перед ним встала распростертая фигура старика-отца с пробитой головой.

– От Бога не скроешься, – продолжал седой старик. Он везде найдет. И каждому воздаст по делам его.

«Воздаст! Еще как воздаст-то! – подумал Хулиганов. – Легче провалиться бы теперь, чем выносить такой позор».

Конвой с арестантом прошел пристань и мостки. На берегу толпа загудела.

– Вот он, вот он!

– Ведут! Ведут!

– Хор-рош!

– Ха-ха-ха!

– Купец настоящий!

– Эй, ты! Подними голову-то!

– Зверюга! Пароход с людьми вздумал сжечь.

– Самого бы его поджарить.

В Хулиганова полетели комья грязи и мелкие камни. Сопровождавший арестанта пристав нахмурил брови и крикнул:

– Эй, вы, там! Языком болтай, а рукам воли не давай! В конвой попадете, худо будет.

Это подействовало. Но усилились издевательство и злобные выкрики. Теперь уже слышны были не отдельные голоса, а гудела вся толпа угрожающе, злобно. Было ясно видно, что, если бы не конвой, толпа разорвала бы поджигателя на части. Живая волна людей колыхалась и напирала на конвой и цепь городовых.

– Осади! Осади! – кричали городовые.

Но их окрики не производили никакого действия. Их просто не было слышно в задних рядах, откуда, собственно, и шла инициатива. Попавшим в задние ряды хотелось хоть одним глазком взглянуть на поджигателя, и они напирали на передних. При подъеме на кручу берега толпа так стеснила конвой, что один из конвойных, сопротивляясь напору толпы, споткнулся и стукнул замком ружья о землю. Раздался выстрел.

– Стреляют!

– Убили!

И толпа в паническом ужасе рассыпалась по берегу. Около конвоя не осталось ни души. Но выстрелом никого не задело. Пуля пошла вверх именно потому, что солдат споткнулся на крутом подъеме.

– Шагай веселей! – крикнул пристав.

Конвой почти бегом прошел бульвар и мимо гауптвахты направился на главную улицу. Через пять минут толпа опомнилась, но уже было поздно. Конвой с арестантом далеко ушел вперед. Да и настроение толпы изменилось. Интерес к поджигателю упал. Все подшучивали друг над другом:

– Здорово ты рысаком бегаешь!

– Да и у тебя хорошо полы раздувались.

– А Митька! Через загородку так и перелетел!

– Как птица.

– Перелетишь! – смеялся и сам Митька.

– А поджигатель-то где же? Упустили?

– Хватился!

– Они уже по Большой шагают.

– Ну и черт с ним.

– Домой пора.

И толпа понемногу стала расходиться. А конвой в это время вводил арестанта в камеру следователя. Хулиганова провели в отдельную комнату, где он и остался вместе с конвойными, пока следователь знакомился с протоколом дознания инспектора судоходства.

Хулиганов сел на грязную лавку и задумался. Первый раз в жизни он оглянулся на свое прошлое. И все в этом прошлом оказалось как бы ненужным и малопонятным самому Хулиганову.

«Зачем я убил отца? Старик был безобидный, хороший и детей любил, не притеснял, как другие. А зачем мне нужно было поджигать этот пароход? Нуждался разве я в чем-нибудь? Большого богатства не было, но и нужды ни в чем не было. Жить бы да жить! Тихо, смирно, по-хорошему. И прожил бы так весь век. А теперь вот все плюют в лицо. А там тюрьма, каторга, цепи. Зачем все это я сделал? До чего довел себя?»

Теперь, когда настал момент расплаты, ему уже непонятна стала та жажда наживы, которая тянула его от одного преступления к другому. Деньги, пред которыми он прежде преклонялся и которые ставил выше всего, теперь потеряли свою цену. Хулиганов почувствовал, что никакими деньгами нельзя окупить тех страданий, которые ему пришлось вынести за последние сутки.

«А впереди-то что еще меня ожидает? – с ужасом думал он. – Тюрьма, каторга!» Кажется, все бы отдал, чтобы уничтожить все случившееся. Так сделать, чтобы ничего этого как будто и не было.

– Хулиганов! – позвал рассыльный следователя.

Владимир встал с лавки.

– К следователю иди!