По приезде в город всю компанию Лебедева забрали в таможню и оштрафовали по два рубля с головы.

– Дешево отделались, – говорили они, выходя со двора рогатки.

– Дешево, однако. Могли бы и по синенькой взять.

– Ну а теперь куда? – спросил Яков.

– А теперь, я думаю, вам нужно пойти отдохнуть к Лебедеву, – заявил Лесной Дед. – А я пойду к Алехину: надо с ним потолковать относительно расчета за золото.

– Да-да. Надо перетолковать.

– Тянуть с этим нечего.

– Покончить надо, да и уезжать отсюда. Нам здесь делать нечего, – заговорили все.

– Да, разъехаться – это хорошо! – согласился Лесной Дед. – Кстати, вы уже посидите дома, не расходитесь: может быть, общий совет потребуется.

– Ладно, посидим, – ответил Лебедев.

– А пока до свидания.

– До свидания. Хорошенько прижми его.

Лесной Дед прямо отправился к Алехину. Но его не оказалось дома.

– Куда он пошел, не знаешь? – спросил Лесной Дед у дворника.

– К Григорию Прокофьевичу на поминки пошел. Старуха у него померла.

– Так. А давно ушел?

– Сейчас, только перед тобой вышел.

– Так-так. Большие поминки будут?

– Еще бы, весь город собирается!

– Пойти разве и мне… от нечего делать?

– А что ж не пойти-то? Иди.

– И то, пойду. Народу много будет. Интересно.

На дворе и в доме Григория Прокофьевича было до двухсот человек народу. Тут были не только бедняки, но и люди состоятельные, своим присутствием выражавшие сочувствие горю хозяина. И в комнатах, и на дворе были расставлены столы, сплошь уставленные кушаньями. Преимуществовала лапша, национальное кушанье амурских сектантов. Этой лапши было заготовлено огромное количество. На приготовление ее ушло несколько пудов муки и две коровы. Лапша считается обязательной на поминках. А так как у всех сектантов масса родных и близких, кормление которых считается обязательным, то поминальные обеды для людей с малым достатком бывают очень и очень обременительными. Молодежь восставала против этих обедов, доказывала их «языческое» происхождение, ссылаясь на то, что они ничем не отличаются от тризны века, но старики крепко стояли за этот обычай и отстаивали его всеми способами.

Григорий Прокофьевич Покосов был человек состоятельный, и для него не было большим бременем всеобщее кормление в сущности и без того сытых состоятельных людей. Он мог без ущерба для своего бюджета израсходовать на поминальный обед рублей семьсот – восемьсот и даже тысячу. Но не все были в таком положении. Некоторым приходилось резать последнюю корову, расходовать последние гроши.

Лесной Дед сел за стол вместе с представителями сектантской молодежи, которые пришли сюда больше для агитации, чем для обеда.

– Как будто дома у нас обеда нет, – говорил один из них своему соседу.

– Да ежели бы голодных кормили, это было бы понятно. А то у нас, слава Богу, голодных нет.

– Они есть, но их почти не бывает на обедах. Да и зачем непременно обед? Разве это помощь для бедняка? Сейчас он поел, а завтра опять голодный!

– Это верно. Если хочешь помочь, то помоги ему в его нужде, помоги ему встать на ноги!

– Сделай так, чтобы у него были свой обед и угол.

– Вот это будет помощь настоящая.

Тем не менее лапша и другие кушанья усердно уничтожались.

– Наварили, так не собакам же выбрасывать! – подшучивал кое-кто из молодежи.

Старики, напротив, держали себя солидно и сидели с постными физиономиями. Из груди их время от времени вырывались тяжелые вздохи, а затем и замечания:

– Да, хорошая была старушка-покойница!

– Редкостная женщина.

– Что и говорить.

– Жизнь прожила, дай Бог каждому.

– Царство ей небесное!

– Все там будем.

– Никто не избежит этого конца.

– Сегодня жив, а завтра помер.

Столы обходили близкие семьи Григория Прокофьевича и тоже с постными физиономиями угощали гостей.

– Кушай на доброе здоровье.

– Не обессудьте.

– Чем богаты, тем и рады.

Гости кланялись, благодарили и заявляли, что они всем довольны свыше меры.

Обед кончился часам к трем. Почетные гости разошлись и разъехались. На дворе остались, что называется, сирые и убогие. Их было не много, человек двадцать – двадцать пять.

В городе вообще было мало бедноты, и нуждались в помощи только случайно впавшие в нужду. На крыльцо вышел Григорий Прокофьевич. Кучка бедняков придвинулась к крыльцу. Большинство из них были известны Григорию Прокофьевичу.

– Что, Матрена, как твои сиротки? – обратился он к одной женщине.

– Ничего, слава Богу, Григорий Прокофьевич, растут, поднимаются на ноги. Кое-как бьемся. Одежонки вот только никак не могу им справить.

– На вот тебе. Это от старушки. Молись за нее.

И Григорий Прокофьевич дал вдове десятирублевую бумажку.

– Спасибо, Григорий Прокофьевич! – поклонилась женщина.

– Не меня благодари. За старушку молись. Это ее деньги.

– Дай Бог ей царствие небесное.

– А ты что, Василий? – обратился Покосов к пожилому уже мужику.

– Да вот лошадь у меня пала. На биржу не на чем выехать. А я только этим и кормился. Семья – малыши больше все. Помогите на ноги встать.

Покосов дал и этому десять рублей.

– Возьми, поправляйся. Молись за старушку.

– Царство ей небесное, – поклонился Василий.

Дальше подходили старики, старушки и малолетки. Некоторым Покосов давал денег, другим приказывал выдать различными продуктами. Всего им было роздано рублей на триста. Все благодарили его, а он всем говорил:

– Молитесь за старушку. Это она дает, а не я даю.

И все молились, будучи уверены, что он говорит про свою умершую жену, после которой, как все знали, остались порядочные деньжонки.

– Добрый человек, – говорили бедняки.

Но на другой день по городу пошли толки:

– Старушка-то, слышал?

– Да-да, приказала раздать беднякам деньги?

– Да ты знаешь, про какую он старушку говорил?

– Как про какую? Про свою старушку-покойницу!

– То-то, что не про свою.

– А про какую же еще?

– Да совсем про чужую. В Томске умерла старушка и завещала здешним беднякам четыре тысячи рублей.

– Так он эти деньги и раздавал?

– Эти самые.

– Да как же это? Он не больше трехсот рублей раздал! А остальные-то как же?

– А так, у него останутся: пригодятся ему.

– Да какое же он имеет право?

– Самое обыкновенное, волчье право: скажет, что все раздал, и только. Поди-ка усчитай его!

– Учтешь его!

– То-то, что нельзя учесть. Раздавал по своей воле, а кому – не записывал.

– Ну и волк! Везде свое урвет.

– Еще как урвет-то!