Балюшевич позвал официанта, бросил деньги на стол и вопросительно посмотрел на маску.

– Едем, – быстро сказала Арносова, вскакивая со стула.

Они торопливо оделись и вышли.

Войдя к Балюшевичу, Арносова внимательно осмотрела комнату. Все было по-старому. Она подходила от письменного стола к чайному, от туалета к кровати, как бы интересуясь вещами Балюшевича и делая вид, что все ей здесь незнакомо. А между тем перед ней быстро неслись картины из недалекого прошлого. Сколько раз бывала она здесь! Сколько сцен любви, безумных ласк видела эта комната! Охваченная этими воспоминаниями, Арносова чуть было не выдала себя, чуть не бросилась первая в объятия бывшего возлюбленного, но вовремя сдержалась. Балюшевич взял ее за руки и потянул к себе.

– Я не знаю, кто ты. Я не вижу твоего лица, но я вижу, что другой такой фигуры не найти во всем городе. Я люблю тебя. А ты согласна полюбить меня?

– Да, да! Но условие – не снимать маски!

– Честное слово для меня священно! – торжественно ответил Балюшевич.

– Отвернись и стой так, пока я не скажу.

Он покорно исполнил приказание. Арносова, не снимая маски, быстро разделась.

– Можно! – сказала она, закутываясь в одеяло.

Балюшевич медленно подошел к кровати и, смотря прямо в глаза ей, твердо, медленно произнес:

– Довольно играть! Судьба помогла мне сегодня, Софья Марковна. Выслушайте внимательно все, что я вам скажу.

Арносова в мгновение ока поднялась и хотела соскочить с кровати, но Балюшевич удержал ее:

– Не бойтесь! Я человек общества, не хулиган. Многого мне и не нужно. Я требую лишь, чтобы вы поехали завтра же к Алехину и сказали ему следующее: «Я знаю, до чего дошли сплетни относительно вашей дочери и Балюшевича. Я сама до некоторой степени в этом виновата и потому приехала сообщить всю правду, все, что я видела. Ваша дочь была в объятиях Балюшевича, она готова была отдаться, может быть, ему, даже наверное. Но этого не было. Я вынесла такое впечатление, что это голос плоти заставил дочь вашу броситься в его объятия. Это задело меня по некоторым причинам, и я, желая отомстить ему, не ей, а именно ему, рассказала знакомым. А те уже переиначили, и в результате получилась сплетня, ничего не имеющая общего с истиной. Простите меня, что так случилось».

Арносова расхохоталась.

– Раз уж вы узнали меня, долой инкогнито. – Она быстро сорвала с себя маску. – Но я вашего желания не исполню.

– Нет, – отчеканил Балюшевич, – вы его исполните! Клянусь вам Святой Девой, что я ни над чем не задумаюсь. Если вы не скажете этого, точь-в-точь как я вас прошу, я сумею вам отомстить. Когда меня чем-нибудь задевают, я делаюсь безжалостен. Я не остановлюсь ни перед чем.

И он пристально взглянул в глаза Арносовой.

Холодный, острый, стальной взгляд приковал к месту Арносову. Было ясно, что этот человек говорил правду, что он способен на все, вплоть до преступления, что он способен убить человека, если это понадобится. Арносова все это поняла и решила покориться:

– Хорошо! Я исполню ваше желание. Даю слово. Пустите меня!

– Не надо мне вашего слова. Я верю, что вы исполните: вы меня поняли. В деле сантиментальничать не буду. Что я сказал, то я сделаю. И помешать мне в моем мщении вы не сможете. Я буду сам у Алехина, и вы при мне скажете все, что я требую. Вы будете у него ровно в два часа дня. А теперь, прелестная Софья Марковна, позвольте мне помочь вам одеться и извините за мое поведение, столь не подходящее к нормальным маскарадным результатам.