Маскарад был в полном разгаре. Турчанки, японки, польки, цветочницы, ночи, всякие злобы дня, разноцветные домино танцевали, бродили, сидели, толкались в толпе мужчин в более или менее парадных костюмах. Балюшевич стоял, прислонившись к стене, и скучающим взглядом скользил по толпе. На душе было нехорошо. Слухи о его отношениях к Марфе Алехиной разрастались все более и более. Ошалелые от тоски благовещенцы ухватились за них как за манну небесную. Везде только и было разговора что про разыгравшийся в доме Арносовых скандал. Фантазия работала вовсю. К Балюшевичу то и дело подбегали маски со всевозможными намеками на эту злободневную тему. Но он обрывал их резко, с полуслова. Черное домино взяло его под руку и насмешливо спросило:

– Что, красавец, задумался? По Марфиньке тоскуешь? Погуляй со мной. Так развлеку, что тоску забудешь.

Балюшевич хотел было осадить незнакомку, но его поразил взгляд глаз, блеснувших в отверстиях маски. Глаза горели, как у хищного зверя в темноте. Жадные, алчные, злобные…

«Где я видел эти глаза?» – подумал Балюшевич и вмиг узнал их. Так горели глаза у Арносовой, когда она застала его с Марфой.

– Идем, – сказал он, не подавая вида, что узнал Софью Марковну.

Они пошли по течению.

– Только знаешь, маска, что я тебе предложу? Уйдем из этой толчеи. От жары с ума сойти можно, пойдем куда-нибудь ужинать.

– А ты забудешь со мной про Марфу?

– Какая глупость! Нашла что спрашивать! Марфа, Марья, Надежда, Вера, Любовь… не все ли мне равно? Из мухи слона делают! – ответил, улыбаясь, Балюшевич.

Но в душе его кипела злоба против бывшей любовницы.

– Хорошо. Вези меня в отдельный кабинет… В шантан!

Через полчаса они сидели в кабинете. Балюшевич не подавал виду, что он узнал Арносову. Он держал себя как человек, увлеченный неизвестной маской. Делал вид, будто пытается снять маску со своей спутницы, несколько раз пытался уговорить ее открыть свое лицо. Арносова окончательно пришла к убеждению, что он абсолютно не подозревает, кто она. Балюшевич вел себя так, как всегда с дамами. Смешил свою маску, острил, целовал руки и так далее. Словом, ухаживал как истый кавалер. Казалось, что он совершенно забыл о Марфе и других женщинах. Казалось, что он до безумия увлекся своей незнакомкой. Арносова почувствовала, что злоба к Балюшевичу, ревность, терзавшие ее все это время с рокового вечера, начали постепенно уменьшаться, проходить.

А может быть, действительно он нисколько не любит девчонку? Вешается сама ему на шею, ну а мужчина всегда слаб в этом. Никто из них не откажется от лакомого кусочка. Как он все-таки интересен! Разве кто другой может так занять, развлечь? Только с ним одним незаметно летит время.

Ухаживание Балюшевича и шампанское начали действовать на Арносову. Ей захотелось снова испытать его поцелуи, его ласки, захотелось всем телом прижаться к этому обольстительному донжуану. А Балюшевич тоже как будто стремился к этой цели. Он целовал все выше и выше руки своей собеседницы, откидывая к плечу широкий рукав домино. Речь лилась страстная, порывистая. Он стал намекать на продолжение свидания в его комнате в гостинице. И Арносовой захотелось побывать там опять, увидеть снова знакомое ложе любви.

«Поеду к нему, – решила она, – но так, чтобы он не узнал, что это… Не снимая маски».

– А тебе очень хочется, чтобы я заехала к тебе? Ты не любишь Алехиной, забудешь ее со мной? – задавала она полушепотом вопросы Балюшевичу.

– Клянусь Богом! Разве можно сравнивать даже вас друг с другом? Ведь это же небо и земля. Деревня и Париж. Клянусь, я все и всех забуду с тобой, звездочка, мое сердце! Едем! Едем ко мне! Да? – страстно молил Балюшевич.

– Дай слово, что не снимешь с меня маски. Я не хочу, чтобы ты знал меня. Мне стыдно потом будет смотреть тебе в глаза, – заявила Арносова.

– Клянусь всеми святыми. Я умею уважать чужие желания.