Марфа так растерялась от неожиданности, что не могла сказать ни слова на брошенное ей оскорбление хозяйкой дома. Она стояла, опустив руки и наклонив голову. И только по прошествии некоторого времени она подняла голову, взглянула на Балюшевича и спросила:

– Почему она рассердилась?

– Мы… мы нарушили приличия, – смешался Балюшевич и невольно покраснел, как девочка.

Марфа пытливо взглянула на него, и глаза ее загорелись огнем негодования.

– Ты… ты обманываешь меня! Она любит тебя!

– Господь с тобой! – запротестовал Балюшевич. – Откуда такие мысли?

– Откуда! – запальчиво перебила его Марфа. – А вот откуда: так не сердятся за одно только нарушение приличий. А потом, ты думаешь, я не видела, как она на тебя посмотрела?

– Голубка моя, – попытался остановить ее Балюшевич. – Как она на меня посмотрела?

– А так! Она ревнует тебя, я это видела. Она следила за нами. Да, да, да!

– Милая!

– Молчи, молчи, молчи! Зачем она пришла сюда, в комнату? Оставила всех гостей и прибежала сюда, как только заметила, что свет потух. Это… это подло!

– Дорогая, но я-то чем же виноват?

– Виноват! И ты виноват! – топнула ногой Марфа. – Ты тоже любишь ее.

– Да нет же, клянусь честью! Я никогда даже не замечал, что она увлекается мной, – запнулся Балюшевич.

– Не замеча-ал? – протянула Марфа.

Ей и не верилось и хотелось верить ему.

– Ты правду говоришь? Правду?

– Уверяю тебя.

– Нет, нет, не уверяй! Ты поклянись Богом! Своим Богом!

– Клянусь Богом.

– Что ты ее не любишь?

– Что я ее не люблю.

– И не знал, что она тебя любит.

Она еще раз пытливо посмотрела на него. Подозрения все еще мучили ее, но ей так хотелось поверить ему, убедиться, что он любит только одну ее, свою Марфиньку.

«Нет, он так любит своего Бога, что не станет лгать его именем», – решила она.

– Успокойся, дорогая! – обнял ее за плечи Балюшевич. – Никого я не люблю, кроме тебя. Ты у меня одна, моя милая Марфинька!

Марфа прижалась головой к груди Балюшевича и успокоилась окончательно. Ей было так хорошо, так спокойно на душе. В это время в комнату опять вошла хозяйка дома.

– Однако вы не стесняетесь, – ядовито начала было она, но тотчас встретила отпор.

– А вам завидно! – громко проговорила Марфа. – Вам самим бы хотелось. Вы и шпионите за нами!

– Я? Шпионю? – растерялась молодая женщина.

– Да, вы шпионите, потому что… ревнуете…

– Я? Ревную?

– Да-да, ревнуете. Иначе вы не бросали бы гостей и не бегали бы разыскивать нас по дальним комнатам.

Балюшевич стоял, опустив голову, и не знал, что ему делать. Чувство джентльменства не позволяло ему принять сторону ни той ни другой. А между тем он видел, что скандал разгорается и может принять широкие размеры, что, конечно, прежде всего нежелательно для Марфы. И он решил вмешаться:

– Марфа Васильевна, успокойтесь. Вы напрасно волнуетесь.

– Не напрасно! Я знаю, что она тебя любит.

Молодая женщина презрительно пожала плечами:

– Я на это могу одно только сказать: вам пора домой, Марфа Васильевна! Здесь вам нечего больше делать.

– Да-да, нам пора домой, до свидания, – стараясь смягчить резкое заявление хозяйки, проговорил Балюшевич и подал руку Марфе. Марфа взяла Балюшевича под руку и, не кивнув даже хозяйке, пошла к выходу.

– Дрянь! Еще выгоняет! – уже в передней, вся дрожа, проговорила Марфа.

– Тише, дорогая! – останавливал ее Балюшевич. – Зачем скандал заводить?

– Теперь уже все равно: она всем расскажет.

– Не расскажет. Все же это у нее в доме случилось, и ей самой неловко.

Но Балюшевич ошибся. Марфа угадала. На другой день весь город говорил об инциденте с Марфой и Балюшевичем. Мучимая ревностью поклонница Балюшевича не стеснялась, с различными прикрасами и большими преувеличениями рассказывала везде, как она застала Балюшевича с Марфой в темной комнате.

– Да, представьте! Потушили электричество и на кушетку!

– Да что вы?

– Уверяю вас. Я смотрю – потухло электричество, а они на кушетке, обнявшись.

– Ах какой срам!

– И не говорите! Я просто вся обомлела. Стою и не знаю, что мне делать. А она целует его, так и впилась вся.

– Вот бесстыдница!

– Совсем, совсем бессовестная.

– Я ей говорю: вы, сударыня, тут не в своей спальне и не в номере гостиницы, а в порядочном доме. А она, вместо того чтобы застыдиться, покраснеть, попросить прощения, как набросится на меня!

– Да что вы?

– Да-да! «Мне, – говорит, – все равно, у себя в спальне или у вас, здесь!»

– Боже мой! Так и сказала?

– Так и сказала. «Кушетка у вас, – говорит, – хорошая, мягкая, широкая».

– Какой ужас! И это девушка так говорит?!

– Девушка, – двусмысленно улыбнулась рассказчица, – только по названию девушка.

– Неужели у них до этого дошло?

– Давно уже. Помилуйте, это всем известно.

– Представьте, а я не слышала! До сих пор за порядочную девушку считала. Она такая скромная на вид.

– Скромница!

– И глаз не поднимает.

– Все в землю и смотрит.

– А Балюшевич что?

– А он молчит, как воды в рот набрал. Только краснеет да глаза не знает, куда девать.

– И что же вы с ними сделали?

– Выгнала. Ее, конечно, а не его.

– Выгнали?

– Выгнала. Поди вон, говорю, шлюха!

– Шлюха! Так и назвали?

– Так и назвала. Что стесняться с такими!

– Вот скандал! Надо поехать рассказать Петровым.

– А я пойду к Васильевым, Григорьевым.

– А я от Петровых к Андреевым, потом к Сергеевым, к Лукиным, к Пахомовым.

– Пойдемте, пойдемте!

– Да-да, пойдемте, а то не успеем объехать.

К вечеру весь город обсуждал инцидент на все лады. Скандал разросся до грандиозных размеров.