Софья Марковна Арносова вышла из спальни довольно поздно. Ей не надо было подниматься так рано, как мужу. Помощь ее в делах требовалась главным образом по вечерам и лишь изредка днем.

– А где же барин? – спросила она прислугу.

– Иван Макарыч ушли, еще девяти не было. К ним мужик приходил… Приказали передать, чтоб к обеду их не ждали. До вечера делами заняты будут.

– Давайте кофе!

Напившись кофе, она осмотрела все комнаты, приказала кое-где стереть лучше пыль, мимоходом ткнула несколько раз о пианино, стоящее главным образом для вида, так как госпожа Арносова никогда не училась этой трудной науке, да и не любила музыки. Потом она вернулась в спальню и начала причесываться. За этим занятием она проводила изрядное количество времени. Она любила нагромождать себе на голову целую гору искусственных локонов. Сегодня их пришлось очищать от массы конфетти – доказательств успеха на вчерашнем маскараде.

Покончив с прической, она вытерла одеколоном лицо, подпудрилась и слегка подтемнила брови и ресницы. Внимательно осмотрела себя в зеркало и, сбросив капот[1], начала одеваться. Время от времени на лице ее появлялась какая-то неопределенная улыбка, соответствовавшая мыслям, бродившим в довольно и даже, пожалуй, прямо интересной головке Софьи Марковны.

А мысли были такие.

Уж довольно давно Софья Марковна обратила внимание на Леонтия Осиповича Балюшевича, видного брюнета с красивыми, симпатичными чертами лица. Встречая его почти везде в общественных местах, она познакомилась с ним и начала флиртовать, и довольно сильно. Настолько сильно, что вчера на маскараде он клялся ей в любви и умолял, чтобы она зашла как-нибудь к нему в номер в лучшей городской гостинице.

Она смеялась, позволяла целовать себе руки и даже открытую шею за театральными кулисами, а на упрашивание ответила неопределенно.

Ни да ни нет… Может быть, когда-нибудь…

«А чего, собственно говоря, стесняться?» – думала Софья Марковна.

Она уже не раз наставляла осторожно рожки своему Ивану Макарычу. Он не молод, занят вечно делами. Какой же тут грех?.. Да он и не из ревнивых… У него главное в жизни – дела да нажива… Не согласиться ли на просьбы Балюшевича?.. Она, без сомнения, знала, чем кончится ее визит: слава Богу, не девочка маленькая.

Так что ж?.. Она нисколько не была влюблена в Балюшевича, но ее тянуло к нему.

Тянуло телом. Его близость, даже мысль о нем вызывали в Арносовой негу, будили инстинкт самки.

– Решено! Поеду к нему сегодня, благо мужа дома нет. Ничего, что днем. Я еще так свежа, что могу не бояться солнечного света, – быстро пришла она к заключению.

Она взглянула на часы. Был третий час.

– Фекла! – крикнула Арносова, – давай шубу и галоши. Обедать дома не буду. Поеду в гости.

Она прошла пешком до извозчика и спокойно поехала к Балюшевичу. Такой визит был ей не впервые и потому не волновал ее…

Извозчик подъехал к гостинице.

– Балюшевич дома? – спросила она швейцара.

– Дома-с. Пожалуйте в номер сорок пять.

– Он один?

– Один-с. Минут десять, как ушел от них какой-то господин.

Софья Марковна осторожно постучала в закрытую дверь, на которой была прибита визитная карточка: «Леонтий Осипович Балюшевич. Прием всевозможных комиссий и поручений».

– Войдите!

Она быстро юркнула в номер и засмеялась, глядя на растерявшегося хозяина.

– Не ожидали так скоро?.. Муж дома не обедает. Одной скучно. Вот я и решила пообедать с вами. Можно?

– Боже мой! Конечно, конечно… Я так рад, так счастлив, – быстро затараторил Балюшевич, снимая с Арносовой шубу, галоши.

Снимая галоши, он крепко сжал рукой ножку Софьи Марковны.

– Оставьте, синяк будет, – засмеялась она, – у меня страшно нежное и чувствительное тело.

Балюшевич порывисто приложился губами к ажурному чулку. Арносова быстро вскочила со стула.

– Без стремительности! Заказывайте обед. Хочу есть…

Подали закуски. Арносова и Балюшевич уселись за выдвинутый на середину стол, и начался разговор.

Кто не знает этих шаблонных, стереотипных разговоров, когда и собеседник, и собеседница отлично чувствуют всю бесполезность говоримых фраз, обоюдно стремятся к одной определенной цели, но держат, как говорится, фасон.

Полуфраза… Полунамеки… Смех, вернее, усмешки с закрытым ртом, внутренние… Скорее чувствуемые, чем слышимые… Иногда длинные, красивые, звучные, но банальные фразы, начинающиеся довольно громким голосом и кончающиеся чуть не шепотом с ударениями на некоторых особо выделяемых словах.

И тема, конечно, всегда одинаковая.

О любви, о взаимоотношениях мужчины и женщины, легкие сплетни об общих знакомых, о Марии Петровне, об Анне Николаевне и сравнения их с собеседницей, конечно, в пользу последней. И затем подливание вина в бокалы и молчаливые тосты смеющимися глазами, подернутыми маслянистою влагой.

К концу обеда все было понятно обоим, произошло полное взаимное соглашение, и, когда Балюшевич осторожно обнял рукой за талию Софью Марковну, она без сопротивления прижалась к его груди.

– Который час? – спросила Арносова.

– Шесть.

– Пора домой!.. Нет-нет! Пора, – ответила она решительно на молчаливый протест Балюшевича, сжавшего руку.

– Лицо разгорелось, – проговорила Арносова, стоя перед зеркалом, – полезно прокатиться. Проедемся до Зеи, и потом вы меня отвезете домой… Хорошо, милый?..

Балюшевич прильнул губами к губкам своей гостьи, давая этим утвердительный ответ.

Выбрав лучшего извозчика и тесно прижавшись друг к другу, они быстро помчались по Большой улице. Мороз пощипывал их лица, но парочка не обращала на это никакого внимания. Разгоряченные ласками, они не чувствовали холода. Они ехали молча, не обменивались ни одним словом. Они отдыхали.

Тело, мозг, все их существо, насыщенное страстью, уставшее от нее, отдыхало. Они готовы были ехать так долго-долго, ни о чем не думая, ничего не замечая, ничего не желая. И только вопрос извозчика, доехавшего до Зеи, вывел их из этого безразличного состояния:

– Куда теперь прикажете?

– Домой! – ответила, словно проснувшись, Софья Марковна.

– Назад, на Садовую! – добавила она и обернула лицо к своему спутнику, который тоже теперь очнулся.

– Как скоро! – прошептал он. – Когда же еще увидимся? Скоро?.. Да?

– Да!.. Я напишу вам, как только можно будет… А вы не выдадите меня? Ведь у всех вас, мужчин, есть такая скверная привычка хвастаться своими победами над нами, бедными. Впрочем, я чувствую, я верю, что ты не такой… Вы хороший. Вы лучше других… Правда? Я не ошибаюсь?

Арносова приблизила вплотную свое лицо к лицу Балюшевича и пристально взглянула в его глаза.

Из уст Балюшевича полился целый поток фраз и клятв в любви, в молчании и так далее. Ему столько раз в жизни приходилось говорить эти слова, эти клятвы, что думать особенно не приходилось. Он плавно, то с повышением, то с понижением голоса, как актер, давно наизусть знающий свою роль, говорил и говорил. Он мог бы говорить без конца, если бы Софья Марковна не заметила извозчику:

– Направо, второй подъезд!

Но не успел извозчик остановить разогнавшегося коня, как она быстро и сильно ткнула его рукой в спину и крикнула:

– Скорее вперед! Мимо!

Извозчик стегнул коня, и они промчались мимо указанного раньше подъезда, где остановилась какая-то фигура, которой не рассмотрел в темноте Балюшевич.

– В чем дело? – спросил он.

– Муж! – отрывисто произнесла Арносова.

– Извозчик, направо, в улицу, – скомандовала она.

– Теперь стой!.. Вылезайте из саней. Я одна подъеду к дому.

– Но позвольте! Как же так? – начал протестовать Балюшевич. – Ведь если муж вас узнал, так все равно. Лучше подъедем вместе. Мало ли что у вас может с ним выйти. Он вас может убить, пожалуй. Да, наконец, одной теперь страшно ехать, поздно.

– Я не боюсь. У меня всегда с собой… – И Арносова показала револьверную ручку… – Муж, может быть, и не узнал меня. Я объеду квартал. Так лучше! Я так хочу, наконец.

– Как прикажете, – ответил Балюшевич, хотя в душе он был, откровенно говоря, доволен приказанием… Чего рисковать-то?

Он стал доставать деньги.

– Я отдам, потом сосчитаемся, – сказала Софья Марковна. – До свиданья. Ждите завтра письмо… Извозчик, трогай!..

Балюшевич поцеловал протянутую ручку и, сняв шапку, сделал вслед Софьи Марковны поклон…

Сани свернули по Чигиринской…