В пять часов вечера, чуть-чуть подвыпив на радостях, Лесной Дед отправился в контору Алехиных.

– Тебе кого, дед? – спросил его конторщик.

– Василья Алексеевича, – скромно ответил Лесной Дед.

– Некогда ему сейчас… Подожди.

Лесной Дед покорно сел в уголке передней и стал ждать.

«Торопиться некуда, – подумал он. – Все равно, тут ли сидеть или в другом месте, а сорок рублей в месяц гони, да угол какой-нибудь, да отопление, освещение… Ничего, жить можно… И очень даже можно. Харбинка нынче дешева. Купил банку за шесть гривен, так ее недели на две хватит, по стаканчику перед обедом. Хорошо! Стаканчик выпил, колбаской закусил… Малороссийской… Эх, хорошо колбасу в Малороссии делают хохлушки…»

И ему припомнилось, как они еще в молодости пробирались с этим самым Алехиным в Турцию. Тогда он был еще не Алехин, а прозывался Тимохин… Вот и сейчас у него двоюродный брат есть – тот и сейчас Тимохиным прозывается… Шли они тогда, вроде как волки от гончих, убегали. Больше все окольными дорогами пробирались… Ну а ничего, особенно не бедствовали. Хохлушки сердобольные выручали. И накормят, и на дорогу сухариков дадут, а местами и наливочки стаканчик поднесут… Хороша наливка, в рот ей каши! Да и хохлушки – э-э-э!

И Лесной Дед как-то особенно улыбнулся и покачал головой. Но тотчас же по лицу его пробежала тень, и даже судорога передернула мускулы лица. Перед ним встало неприятное, мучительное воспоминание.

Это было уже недалеко от турецкой границы, и не в Малороссии, а в Бессарабии. Три дня уже они питались зелеными початками кукурузы. Отощали, истомились, что называется – ветром их шатало. Отчаяние стало заползать им в душу. Положение осложнялось еще тем, что молдаванское население почти совсем не знало русского языка. Приходилось объясняться знаками, и не всегда удачно это выходило. Оборванные и истомленные фигуры беглецов вызывали подозрение и страх. То и гляди, руки к лопаткам скрутят и отправят по начальству. А там!.. И это почти у самой границы… Почти у цели, у пределов недосягаемости. В это время им и помог, что называется, счастливый случай. Изнемогая от голода, они решили зайти на молдаванский хутор. Решили: что будет, то и будет. Или дадут поесть, или руки к лопаткам скрутят… К одному концу!

И они пошли к хутору по тропинке, по сторонам которой сплошь высилась почти зрелая уже кукуруза.

– Эх, жизнь проклятая! Уж лучше бы в полку оставаться! – громко проговорил Тимохин.

– Ну, не хвали тоже… – начал было его спутник. Но в это время случилось нечто неожиданное.

– Откуда Бог несет? – раздался приятный женский голос.

И из кукурузы вышла молдаванка.

«Молдаванка, а по-русски говорит!» – у обоих одновременно пронеслось в голове. И оба побледнели и затряслись: «Слышала наш разговор… Пропали!»

Но молдаванка, должно быть, ничего не слышала.

– На богомолье, что ли, идете? – продолжала она.

– На богомолье, – нашелся наконец, ответил Тимохин. – Притомились вот, уже четвертый день кукурузой питаемся.

– На Афон идете? – продолжала расспрашивать женщина.

– На Афон, – не сморгнув, соврал Тимохин. – По обещанию… А ты… как это чисто по-русски говоришь?

– Да я русская, – смеясь, ответила молодая женщина.

– Как же ты тут?

– Да так, замуж за молдаванина вышла. – И собеседница беглецов зарделась, как маков цвет.

– Заходите, земляки, ко мне на хутор, отдохните, – потупив глаза, проговорила она. – Мужа нет дома, да, поди, не обидите…

Она, видимо, рада была русским людям, возможности поговорить на родном языке, слышать родную речь.

– Заходите, будьте дорогими гостями.

– Ваши гости, – в пояс поклонились обрадованные беглецы. – Как величать вас?

– Матреной меня зовут… А отца – Андрей! – опять зарделась молодая женщина.

– Покорнейше благодарим, Матрена Андреевна! Не оставьте вашими милостями. Совсем отощали мы…

На хуторе молодая хозяйка совсем захлопоталась – что называется, не знала, где посадить дорогих гостей, чем угостить. Совсем как родных приняла.

Лесной Дед… Тогда он не был еще дедом… И не Андреем Пхаловым прозывался он, а совсем иначе – Ванюхой Понизовым он родился, и на службу пошел, и теперь в Турцию пробирался.

Ванюха Понизовый, потом Лесной Дед, а ныне Андрей Пхалов, готов был молиться на Матрену Андреевну. Она ему казалась даже какой-то прозрачной, а лицо светилось, как у святой… Давно уж никто не был с ним так ласков и приветлив.

«Как родная!» – думал он и восторженно смотрел на нее.

А она каким-то легким ветерком носилась по дому. Накормила, напоила, обласкала, по паре чистого белья дала и спать уложила.

– Святая душа! – вздохнул Лесной Дед. – Не знала, кого принимала.

И перед ним, как живая, встала радушная хозяйка молдаванского хутора.

Вот она подошла к ним и говорит:

– Ложитесь вот здесь, дорогие гости, – и указывает на мягкую постель. – Спите спокойно, никто вас не потревожит. Господь с вами.

Легли. Он, Понизовый, а ныне Лесной Дед, тотчас уснул как убитый… Как в воду его опустили… А проснулся он от толчка в бок. Над ним стоял Тимохин. Вот этот самый, который сидит теперь в своей конторе и Алехиным прозывается.

– Что ты? – удивился путем еще не очнувшийся Понизовый. – Ночь ведь еще…

– А ты дня хочешь дожидаться! – злобно проговорил Тимохин. – Хочешь, чтобы руки тебе к лопаткам прикрутили?! Вставай, живо.

Понизовый встал, кинул на плечи котомку и начал оглядываться, отыскивая глазами хозяйку, чтобы проститься и поблагодарить.

И вот он увидел ее и чуть не упал со страху. Ужас заполз ему в самую душу…

Хозяйка лежала на полу с раскроенным черепом… Пол залит кровью с мозгами…

– Ты! Это ты?! – едва выговорил он.

– Довольно разговаривать-то! Иди, пока цел!

И Тимохин намахнулся на него топором.

Шатаясь, вышел он в двери. Не помнит, как на дороге оказался. А минуты через две к нему присоединился Тимохин.

– Ну, шагай проворнее! – толкнул он его в спину. – Теперь некогда прохлаждаться!

И сам почти бегом пустился по тропинке к границе. А Понизовый оглянулся и обомлел. Над хутором поднимался столб дыма.

– Горит! – безотчетно крикнул он.

– Знамо дело, горит! – злобно проговорил Тимохин. – А по-твоему, ее нужно было так оставить, чтобы завтра за нами погоню снарядили…

К рассвету они были уже за границей, вне опасности…

– Эх, совесть! Волчья совесть! – вздохнул Лесной Дед, очнувшись от своих дум. – За что погубил? И кого! Она к нам со всей душой, а мы!.. И хоть бы корысть большая была, а то!..

– Тебя, старик, Василий Алексеевич зовет, – подошел к нему конторщик. – Иди, а то он собирается уходить… Ты что, за пособием, что ли?

Лесной Дед ничего не ответил.

– Если за пособием, то напрасно, – продолжал конторщик. – Не из таких он.

– Знаю… Не нужно мне его пособия, – угрюмо ответил Лесной Дед и пошел в контору.

– Сюда иди, – проговорил конторщик и указал на дверь в хозяйский кабинет.

Лесной Дед вошел и почтительно остановился у двери.

– Пришел? – стараясь говорить мягко, обратился к нему Алехин. – А я уж думал, что ты не придешь…

– Зачем «не придешь», – не меняя позы, ответил Лесной Дед. – Я уже давно здесь, да мне сказали, что ты занят…

– Ну вот теперь освободился! Какое же тебе место дать?

– Мне все равно, дворником могу и сторожем тоже…

– Заняты места-то: и дворники, и сторожа в полном комплекте… Разве вот вроде надзирающего за дворниками и сторожами?.. Я сам за ними смотрю. Да все равно, и ты тоже, будто смотреть за ними будешь!..

– И то дело, – согласился Лесной Дед. – Мне только угол дай да жалованье плати, а там что хочешь, то и буду делать.

– А какое же тебе жалованье положить?

– Да рублей полсорок в месяц, и довольно с меня.

Алехин поморщился, но согласился, дал Лесному Деду записку к дворнику и отпустил его:

– Иди, он там укажет тебе твое жилье и все прочее.

Лесной Дед ушел. А Алехин посмотрел ему вслед и злобно сжал кулаки:

– Погоди ты у меня! Вот какой пенсионер нашелся! Спокойного житья на чужой счет захотел! Я тебя успокою, милого друга…