– Да, запираться теперь уже нет смысла, – подтвердил и инспектор. – Все равно все улики налицо. И если вы будете упорствовать, то только затянете этим следствие и вам же придется дольше сидеть в предварительном заключении. А если сознаетесь теперь, то следователь, наверное, оставит вас на свободе: на поруках или под залог.

– Сознавайся, Владимир! – настаивал и командир. – Тебе же лучше будет. А то в тюрьме будешь сидеть года два, пока следователь будет добывать улики. А в тюрьме время долго тянется, соскучишься.

Хулиганов все время молчал, опустив голову, время от времени бросая недоверчивые взгляды то на командира, то на инспектора. Было видно, что в душе у него происходит колебание, он рассчитывает, что выгоднее – сознаться или продолжать отрицать свою виновность?

А в это время матросы вытащили из трюма еще два ящика. Ящики вскрыли, и в них оказался различный мусор.

– Ну вот видишь, Владимир! – обратился к Хулиганову командир. – Твоя ведь упаковка-то. Свидетель показывает – тут уж никак не отвертишься.

Хулиганов решительно поднял голову и, видимо решившись, сказал:

– Сознаюсь… Мой грех… Вместе с младшим Покосовым мы это делали…

– В остальных ящиках, значит, тоже мусор? – спросил инспектор.

– Да… разная дрянь, – с кривой гримасой ответил Хулиганов.

– А что именно?

– Камень, битое бутылочное стекло, ломаный кирпич и так, мусор. Набивали ящики чем попало, лишь бы вес мало-мальски подходящий был.

– А рабочие-китайцы были?

– Да так, случайные. Шлялись без работы по городу, мы их и взяли.

– А не знаете, сейчас они в городе или нет?

– Нет, они в тот же день как кончили упаковку, так и ушли за Зею, на полевые работы.

– Сколько тебе обещали за… поджог? – спросил инспектор.

– Пятнадцать тысяч рублей.

– С кем ты сговаривался?

– С младшим Покосовым.

– А остальные Покосовы знали о том, что пароход нагружается мусором и что его решено поджечь?

– Не знаю.

– С младшим Покосовым вы об этом не говорили?

– Не говорили.

– А при упаковке никто из остальных Покосовых не присутствовал?

– Нет. В пакгауз никого не пускали.

На этом допрос Хулиганова пока закончился. Его отвели в шлюпку и оставили под надзором двух самых сильных матросов. Они со злобой смотрели на него и ворчали:

– Эх, в воду бы тебя, волка!

– Ящики-то с камнями навесить на шею и опустить в Амур!

– Одного достаточно. Не выплывет и с одним.

– Вам-то что! – огрызнулся Хулиганов. – Вы-то что злобствуете на меня?

– А наше барахло погорело. Это ты ни во что не считаешь?

– А у меня сорок три рубля денег сгорело! Кто мне их уплатит?

– Покосовы уплатят, – мрачно ответил Хулиганов.

– Уплатят, дожидайся!

– Судиться, что ли, мы будем с ними? Так больше просудишь, чем получишь. Волки, право, волки.

И матрос со злобой плюнул прямо в лицо Хулиганову.

Тот, ни слова не говоря, стер плевок рукавом и отвернулся в сторону. В это время к шлюпке подошел инспектор.

– Я прошу оградить меня от оскорблений, – обратился к нему Хулиганов.

– Кто вас оскорбляет? – сухо спросил инспектор.

– Вот этот матрос сейчас плюнул мне в лицо. Раз вы меня арестовали, вы должны охранять меня и ограждать от оскорблений.

– Совершенно верно, – согласился инспектор и обратился к матросам: – Вы не должны оскорблять господина Хулиганова. Если оскорбление с вашей стороны повторится, то я принужден буду составить протокол. Не ваше дело наказывать Хулиганова за его тяжкое преступление; на это есть суд, который и воздаст ему должное.

– А кто нам, ваше высокородие, заплатит наши убытки? – не без раздражения спросил один из матросов.

– Какие убытки? – удивился инспектор.

– А как же! У меня сгорело все мое барахло: новые сапоги, пиджак и брюки, совсем ненадеванные, белые, подушка, посуда кое-какая! Все это денег стоило. А у него вот, – указал он на товарища, – кроме всего прочего, в сундучке сорок три рубля денег было. Все сгорело. Да и у других товарищей тоже имущество было и деньжонки. Все пропало. И после этого в глаза ему плюнуть нельзя?!

Инспектор выслушал матроса и спокойно, но внушительно сказал:

– Убытки вы можете взыскать с Хулиганова и Покосова судом, а оскорблять нельзя, за это можете сами подвергнуться наказанию.

– Да, судиться еще станем! – проворчали матросы.

– Это господам хорошо судиться-то, а нам где уж!

Инспектор отошел от шлюпки и распорядился, чтобы вылавливание ящиков из трюма прекратили.

На палубе сгоревшего парохода было уже семь ящиков, и все они были с мусором.

Помимо этого Хулиганов сознался, что почти весь груз на пароходе таков же, как и в этих ящиках. Для суда этого достаточно, чтобы установить факт поджога. Выловленные ящики инспектор велел перевезти на свой пароход как вещественное доказательство для передачи судебному следователю. Все разместились по шлюпкам и отправились на инспекторский пароход. На пароходе Хулиганова опять отвели в трюм и приставили к нему караул.

– Смотрите, ребята, чтобы он что-нибудь не сделал с собой, – наказывал боцман караульным матросам. – Отвечать будете, ежели что…

Пароход снялся с якоря и пошел к городу. На палубу были собраны все матросы сгоревшего парохода и инспектор им объявил:

– Вы, ребята, когда приедете в город, не расходитесь. Вас, вероятно, станет допрашивать следователь. Следователю вы заявите также о ваших убытках и о том, что у кого сгорело.

Матросы и слова не ответили на это и разошлись. На левом берегу Амура в этом месте было почтово-телеграфное отделение.

С парохода была спущена шлюпка, и инспектор сам отправился на берег.

– Телеграмму посылать поехал, – догадались матросы. – А как же, такое дело!

– Тут и прокурор, и губернатор сам, небось, в затылках зачешут.

– Чего им чесать-то? Не они будут отвечать.

– А вот Покосов, так тот зачешет, когда его заберут да в тюрьму засадят.