После разговора с дядей Покосов серьезно задумался: а если донесут?

Он ни капельки не верил в благодеятельное действие отчитывания. Но он знал, что за спиной читальщиков стоят главари общины, которым выгодно морочить темную массу. Этим они держали в руках всю общину. Темной массе внушалось, что начетчики и читальщики обладают способностью замаливать грехи и предотвращать грозящую за них кару. Узурпировалась власть божества. «Стадо» должно думать, что власть божества в руках «пастырей». А отсюда: чего хотят «пастыри», того желает и божество. А для того чтобы это убеждение твердо внедрилось в головах темных людей, необходимы факты солидарности «пастырей» с божественной волей. А раз этих фактов нет, то их нужно создать. И Покосов знал, что факты создавались весьма искусно и тонко. Всякий раз, как член общины впадал в грех, то есть надувал кого-нибудь или совершал преступление с корыстными целями – в массе прежде всего поднимался вопрос: отчитывали или нет?

Если отчитывали, то массе внушалось, что Господь простит впавшего в грех брата ввиду его раскаяния и готовности принести жертву. Если же не отчитывали, то сокрушенно вздыхали и говорили:

– Ох, найдет его рука Господня! Ох, не пройдет ему это даром!

И не проходило. Покосову теперь припоминался целый ряд таких случаев.

Поджег такой-то дом, читальщикам не заплатил, и в результате полиции стало известно: как поджег, кто поджег, что при этом вывезено и вынесено из дома заранее и где спрятано. И конечно, все раскрывали, все находили, во всем уличали. И поджигатель – в каторге.

Другой сжег магазин и тоже пожадничал, не заплатил читальщикам. И опять полиция оказалась осведомленной обо всем. И еще один в каторге! А главари и начетчики всякий раз внушают массе:

– Вот видите, как Господь карает нераскаянных грешников!

Масса верила, трепетала пред карающей десницей, а главное, была убеждена, что эту десницу направляют старцы, читающие Священное Писание и отчитывающие грехи. И конечно, сама эта масса держала главарей в курсе всех событий, чем и давала возможность влиять на события в ту или другую сторону.

«Вот и теперь, мы еще только задумали дело, а они уже знают, обо всем осведомлены! – думал Покосов. – Знают, какой „товар“ мы оставили, знают, конечно, кто запарковал „товар“, и укажут, ежели не заплатить. Не сами, конечно, укажут. Сами они будут только вздыхать сокрушенно да слезы проливать о „великом грехе“. Ну а там все будет известно. Начнут допрашивать упаковщиков, возчиков, и все раскроется».

– У, стервятники! – выругался Покосов. – Обдерут ни за что! Ты идешь на риск, а они спокойно, без риска кладут в карман деньги. Да ведь деньги-то какие! Шутка сказать – десять тысяч рублей! А меньше не возьмут. Уж ежели за магазин взяли десять тысяч рублей, то за пароход и того больше! Там, в магазине-то, все же товар был, а у нас один мусор.

Такие мысли одолевали Федора Покосова после разговора с дядей. И он приходил к одному выводу: ежели не заплатить, погубят. Не пожалеют. Погубят не из-за одной только корысти, а ради толпы, ради того, чтобы не говорили: «Вот Покосовы сожгли пароход, не заплатили читальщикам ни копейки, и ничего, сошло с рук. Значит, можно и не отчитывать, не платить». Таких разговоров им никак нельзя допускать. Потеряют всю свою власть. Плевать на них все будут. «На что вы нам нужны! – скажут. – Никакой в вас силы нет, и не по-вашему Бог делает, а по-своему». А они этим сами держутся и этим всю общину в руках держат. Вся она у них в руках, и что прикажут, то и делает.

В думе, в банках – все они или их послушные слуги. Эх! Надо, однако, идти к ним, стервятникам. И Покосов нехотя, через силу, собрался и поехал в банк. В подъезде он встретил дядю. Тот улыбнулся и одобрительно сказал:

– Надумался? Это хорошо. Так-то оно лучше, спокойнее будет. Денег поубавится, так зато душа будет спокойна. А душа, милый, главное. Душу потеряешь – все потеряешь.

Федор молчал и угрюмо смотрел в пол.

– Что молчишь? Что насупился? На доброе дело собрался, так иди весело, с охотой, а не так, как будто на веревке тебя тащут. Так не годится! Ты ведь с раскаянием идешь, а лицо у тебя такое, как будто ты разорвать кого собираешься. Разве так можно?

– Что же, радоваться, что ли, мне? Меня ободрать хотят, а я должен умиление показывать.

– Не ободрать тебя хотят! Это ты и в мыслях не держи, и из головы выбрось. С тебя грех снять хотят, с Богом примирить, и это только ты должен помнить. Благодеяние тебе оказать хотят. Благодетели они твои, а не разбойники, не грабители!

– Благодетели! – горько усмехнулся Федор.

– Благодетели, да! Отец родной тебе этого не может сделать, грех-то снять с тебя, а они сделают. Превыше отца они тебе. Так и почитать ты их должен: сначала Отец Небесный, потом они, святые старцы, и потом уже родители земные. Вот оно, как нужно жить-то, Федор! Ну и благословение Божие будет на тебе, и долголетен будешь на земле, и во всем изобилие у тебя будет! А не то так пропадешь, всего лишишься, все потеряешь! Помни это, не забывай! В них великая сила! С ними нельзя бороться, супротивничать. К ним надо с мольбой идти, со слезами раскаяния, с открытым сердцем. Ну, иди пока, а то банк закроют.

Федор вошел в помещение банка и написал чек на десять тысяч рублей. Через пятнадцать минут ему выдали десять пачек кредиток по тысяче рублей в каждой. Он отделил пять тысяч рублей и положил в бумажник, а остальные отложил особо в боковой карман.

«Может быть, и пятью тысячами удовольствуются? – думал он, укладывая деньги. – Эх, горе-горькое! А идти надо. Ничего не поделаешь! И деньги отдашь, и поклонишься, и благодарить еще будешь, что взяли, не отказались. Вот она, жизнь-то, какая!»