Когда Федор Покосов, проводив Хулиганова, возвратился с парохода домой, жена ему сказала, что уже около часу его ожидает дядя, Прокопий Покосов.

– Что ему надо? – тревожно спросил Федор.

– Не знаю. Не говорит. Спросила я его, а он: «Не твоего ума дело!»

«Ворон! Почуял уже добычу!» – подумал Федор и вошел в так называемое по-местному зало, то есть в самую большую комнату в доме, исполнявшую, однако, самые разнообразные назначения. Тут его ждал старик Прокопий. Увидя племянника, он, не вставая со стула, проговорил:

– Где это ты пропадаешь?

– Пароход провожал.

– Это с битым стеклом-то?

– Не со стеклом, а с пушниной.

– Пушнина! Ты мне не говори про пушнину. Я знаю, с чем пароход пошел и зачем пошел.

– Ну и знай! – сердито проговорил Федор. – А только… к чему этот разговор-то заводить. Родственники, чай, мы с тобой, не чужие: ты мне родной дядя, а такие речи говоришь, как будто враг мой.

– Не враг я тебе! – внушительно ответил старик, – родственник я тебе, это верно. По-родственному и пришел, и я говорю по расположению, а не по злобе.

– Какое же расположение? Битое стекло, говоришь, отправили! Это и враг наш не всякий скажет.

– Враг не скажет, промолчит и подумает: пусть грешат! А дядя тебе говорит: так нельзя, не по-божески это! Грешно так делать. О прибытке думаешь, а о душе забыл.

– Что же, разве я один о прибытке думаю? И вы ведь тоже.

– И мы тоже, это ясно. Всякий человек о прибытке думает. Я и не говорю тебе: «Не думай о прибытке». Думай, а только и о душе не забывай. В Священном-то Писании что сказано?

– Что же там сказано? – буркнул себе под нос Федор.

– А то и сказано, что ежели прибыток имеешь, то десятину отдай Богу!

– Как же я отдам Ему?

– Ты дурака-то не валяй, Федор! Ты знаешь, что у нас этим делом занимаются трое. Великий грех отчитывают и за это получают десятину.

– Знаю. Так ведь глупость все это.

– Что?! Что ты сказал?! Какие слова ты сказал, безумная твоя голова!

И старик весь затрясся от раздражения.

– Глупость, говорю, все это, – стоял на своем Федор.

– Это чтение-то Святого Писания, по-твоему, глупость?

– Не чтение, а отчитывание. И десятины. Обирание одно.

– Обирание! Эх ты, глупая голова! Истинно сказано в Священном Писании: «Сказал безумец в сердце своем: нет Бога»… Вот и ты такой же безумец. Отчитывание, по-твоему, глупость. А ведь читают-то псалтырь! Псалтырь читают, а не что-нибудь. И не как-нибудь читают, а в великих трудах, в посте и молитве. Сорок раз прочитывают весь Псалтырь с первого псалма до последнего. А потом сорок раз наоборот, с последнего псалма до первого. Сколько тут трудов-то! И тут еще не все! После этого читают сорок раз сто восемь псалмов, и все наоборот, с последнего стиха до первого.

– Да зачем все это?

– Как зачем! Как зачем! Что ты говоришь, безумец! Да ведь все эти труды за нас, за наше окаянство!

– За нас! – иронически улыбнулся Федор.

– Ну да, за нас! И Бог взыскует эти труды. Это уж я сам на себе испытал. Да и ты тоже знаешь, хоть бы и наши дела. Первый раз нам нужно было заплатить Москве по полтине за рубль. Пошел я к читальщикам, поклонился им: «Потрудитесь для моей окаянной души!» Ну они, как быть должно, наставление мне сделали от Писания: «Не о едином бо хлебе жив бывает человек!» Слеза даже прошибла меня. Ведь это слова-то какие! Сам Христос их сказал. Не кто-нибудь, а Христос!

– А потом деньги взяли после наставления-то, – усмехнулся Федор.

– Взяли. Что ж такое! За труды ведь взяли! За подвиг. Да и сколько взяли! Всего-то пятьсот рублей. Да зато у меня на душе стало легко, и в Москве все благополучно, по-хорошему обошлось, благодарили даже.

– Еще бы не благодарить! Другие по четвертаку за рубль платят, а вы по полтиннику отвалили! – перебил старика Федор и насмешливо взглянул на него.

– И вовсе не поэтому. А так, значит, было угодно Господу. Господь принял мое раскаяние и труды читальщиков дошли до него. Вот и обошлось все по-хорошему. И даже опять нам кредит открыли. А что касаемо насчет четвертака и полтинника, так и это пустые слова. Не в четвертаке и полтиннике тут дело, а в слове Божием.

– Ну да, в слове Божием! Попробовали бы вы четвертаком рассчитаться, так они не то бы запели.

– А вот и врешь. И на это твое вранье я тебе опять-таки скажу: платили и по четвертаку.

– Ну и что же?

– А ничего. Так же как и первый раз, пошел к читальщикам: «Помогите, снимите бремя с души окаянной». Так и так, по четвертаку за рубль приходится платить.

– Ну и что же, сняли?

– Сняли. Пожурили, от Писания наставление дали и согласились на «подвиг». Надо, говорят, поработать для твоей души.

– А сколько взяли?

– Взяли семьсот пятьдесят рублей. Это верно. А только тут нет ничего такого. Христос сказал: «Трудящийся достоин пропитания!» Потрудились для моей души и за труд взяли. Так зато у меня душа спокойна. Да и там в Москве все обошлось. Сказали только: «Ну что же, не можешь больше, плати четвертак!»

– И опять-таки потому благополучно все обошлось, что по четвертаку заплатили, а не по гривеннику, – стоял на своем Федор.

– И опять врешь! – сурово остановил его старик дядя. – Врешь, врешь и врешь! Душу себе запакостил и врешь неподобное! Четвертак и гривенник тут последнее дело. Через три года после этого мы и по гривеннику заплатили, и опять ничего такого не случилось. Да-с! Дали читальщикам за их подвиг тысячу рублей, очистили душу от скверны и вот живем, слава Богу, не хуже других. В почете у всех, в уважении. И у Бога правы, и пред людьми не виноваты.

– А московские купцы?

– Что ж купцы. Спасибо говорят и за это. Есть, мол, и такие мерзавцы, что ничего не платят, ни ломаного гроша! А мы все же, по силе возможности, и им по гривеннику заплатили, и для Бога не пожалели. Вот как, Федор, надо жить-то: «Богово – Богу, а кесарево – кесарю». А ты такое дело задумал, а про Бога забыл, да еще такие речи неподобные говоришь. Уж если Бога не боишься, так людей постыдись. Ты подумай, какой разговор пойдет среди наших: «Пароход сжег, а для Бога хоть бы копейку пожертвовал».

– Ну и пусть болтают, коли не лень.

– Эх ты, дурья голова! Да ведь ежели в народ такая молва пойдет, так она и до начальства может дойти.

– Что же, ваши святые читальщики доносить пойдут?

– Читальщики не читальщики, а неудовольствие будет, ну и пойдет молва. А молва сама по себе до ушей начальства дойдет. И нужно так устраивать, чтобы не было неудовольствия, нужно с людьми по-хорошему, a перед Богом душу очистить. Для чего-нибудь заведено это. Даром деньги никто не будет платить. А платят, значит нужно, нельзя не платить. Заплати и ты, что следует. Попроси, поклонись и заплати.

– А сколько следует-то? – спросил Федор, напуганный последними доводами старика.

– А уж с этим ты к ним обратись. Они берут смотря по делу, по тяжести греха. Грех-то большой берешь на душу, ну и заплати, не жалей. Магазин-то у нас сгорел, помнишь?

– Как не помнить! Товару-то было тысяч на двадцать, а премии вы получили девяносто тысяч рублей.

– Так, верно. Так за то и читальщикам за их подвиг десять тыщ дали. Не скупись и ты, заплати! Не гордись, поклонись святым людям, в них большая сила.

Федор молчал, но в душе уже решил подчиниться необходимости: «Лучше заплатить хотя бы десять тысяч рублей, чем рисковать доносом».