На другой день Балюшевич был у Алехина. Входил он в дом с некоторым беспокойством и даже запасся револьвером на всякий случай: «Кто их знает? А вдруг ему все известно и он вздумает расправиться с „погубителем“ дочери, расправиться по-своему, по-мужичьи, с переломом костей, с битьем до полусмерти!»

«Мужики ведь они! – презрительно думал Балюшевич. – С ними всего можно ожидать».

Но «мужик» встретил его без тени неприязни. Старик ничего не знал о несчастье Марфы. От него тщательно скрывали все, так как знали, что гнев его обрушится не на одну Марфу, а на всех, кто обязан был следить за поведением девицы и предупредить «падение».

– Пойдет такой погром, что и дома не скажешься! – говорили между собой женщины. – Уж лучше молчать. Авось Господь пронесет беду!

А когда Марфа передала свой разговор с доктором, то женщины и совсем успокоились. Они приняли все за чистую монету и искренно радовались за Марфу и за себя.

– Ну и слава Богу! – чуть не целый день твердила старуха-нянька. – Ты уж теперь смотри больше чтобы ни-ни! Побаловалась, да и будет!

Марфа только улыбалась на эти речи. Ее нисколько не пугала предстоящая операция. Ей только хотелось, чтобы все это скорее кончилось. А о дальнейшем она не думала.

Ее одно несколько только беспокоило: «Что за письмо вчера послал отец Балюшевичу? Деловое что-нибудь? – думала Марфа. – Или узнал что-нибудь о нас?»

Поэтому она с самого утра прислушивалась ко всякому стуку колес у подъезда и постоянно подбегала к окну.

Балюшевич подъехал ровно в двенадцать часов дня. Марфа сразу определила, что он тоже несколько волнуется. Она заметила даже, что, входя в подъезд, Балюшевич невольным жестом тронул правой рукой боковой карман смокинга.

«Ага! Револьвером запасся! – подумала Марфа. – Значит, тоже подозревает недоброе!»

И пошла к двери, выходящей в переднюю, и насторожила слух.

– A-а! Пропащий! – радушно встретил старик Алехин Балюшевича. – Что так долго не заглядывал?

– Дела все, Василий Алексеевич.

– Дела прежде всего! Ну а все же и добрых знакомых не надо забывать. Не знаешь, где найдешь, где потеряешь! Другой раз зайдешь к человеку по приятству, ради дружбы, а глядишь, дело сделал!

– Я всегда рад служить вам, Василий Алексеевич! Прикажите только!

С этими словами собеседники вошли в кабинет. Дверь за ними затворилась, и Марфа больше ничего не слышала. Но по тону голоса отца она тотчас сообразила, что он ничего не знает об их отношениях с Балюшевичем.

«Дело какое-то у него к нему есть», – решила она и отошла от двери. И она угадала.

Старик Алехин, как только затворилась за ними дверь, тотчас приступил к делу.

– Дело у меня есть к вам… деликатного свойства.

– К вашим услугам, Василий Алексеевич.

– У вас большое знакомство?

– Почти весь город знаю. Да и меня тоже.

– Вот это-то вам и пригодится. Нужно тут из тюрьмы вызволить одну компанию. Просили меня, да мне не совсем удобно мешаться в это дело. Они содержатся по подозрению в ограблении золота. А я иногда покупаю золото. Могут подумать, что я с ними в компании. Так вот не возьметесь ли вы за это дело?

– Почему же? С удовольствием. Только… расходы потребуются, вероятно, большие…

– Это уж само собой разумеется. Об этом не беспокойтесь. Мы… Они на это дело ассигновали достаточную сумму. В расходах можете не стесняться, хотя, конечно, зря тоже бросаться деньгами не следует.

Балюшевич опять молча поклонился.

– Но надеюсь, вы сами знаете, как в таких случаях нужно действовать. Давать надо не только «по делу», но и «по чину»…

– Я вас понимаю, Василий Алексеевич! – проговорил Балюшевич. – Даже и в таком крупном деле маленькому чину давать не следует.

– Вот-вот! Именно так. Ну и обходить тоже не надо маленьких-то! А то они все испортить могут. И огласка получится. Маленькие-то, они хуже больших помешать могут. А поэтому с них и надо начинать, чтобы все как по маслу шло, без зацепок. Ну а все же – маленькие они, и аппетит у них маленький. По аппетиту и надо давать.

Балюшевич опять поклонился в знак согласия.

– Ну а с делом они сами вас познакомят, – продолжал Алехин. – Вы сейчас и можете переговорить. Я пошлю к вам их главаря.

«Да! Значит, слухи-то были верны! – подумал Балюшевич. – Алехины устроили ограбление. И теперь он выручать хочет сообщников. Дело действительно деликатное. А заработать тут можно хорошо».

В это время в кабинет вошел Лесной Дед. Он накануне рано утром только приехал из тайги, вечером сходил в баню и теперь выглядел чистеньким, благообразным, безобидным старичком. Балюшевичу он молча подал руку, сел на стул и проговорил:

– Так это тебя, барин, приставили к нашему делу?

– Да, меня, – улыбнулся Балюшевич. – Нам нужно посоветоваться, как и с какого конца приняться за дело.

– Да конец-то, он тут. Его и искать не надо.

– То есть как же это? – удивился Балюшевич.

– А так. Нужно выправить ребят, ну, значит, и надо оправдание им предоставить.

– То есть?

– Свидетелей выставить.

– Свидетелей… Это конечно. Но я не знаю обстоятельств дела. Вы расскажете мне, как было дело?

– Да тут и рассказывать особенно нечего. Случилось нападение на транспорт с золотом. Поубивали всех и золото забрали… Кто это сделал, Бог один знает да те, чьих рук это дело. А только наряжена была погоня и неподалеку от этой самой Гиблой Пади забрали четверых по подозрению.

– А что говорят те, которых забрали?

– А они говорят, что жили в тайге, искали золото, хищничали, значит. И при них нашли немного золота. Но только золото не то, которое взято в Гиблой Пади. И они говорят, что намыли в тайге. Так вот и нужно свидетелей выставить, которые видели их в тайге и могут подтвердить их показание.

– Понимаю. Да, это прежде всего нужно сделать. Именно с этого конца и нужно начинать.

– Я тоже так думаю.

– Так, значит, займемся подысканием подходящих свидетелей.

– Да оно, пожалуй, и свидетели есть.

– Есть?

– Да.

– И надежные? Нужно, чтобы надежные были. Это главное.

– Можно положиться вполне, – успокоил его Лесной Дед.

– Кто же они такие?

– Да мы с товарищем, с Никитой, видели их в тайге, на Горячем Ключе. И золотишко их видели. При нас они мыли.

– А вы что делали в тайге? – чуть-чуть улыбнулся Балюшевич.

– А мы зверовали. За пушниной, значит, ходили. В случае чего Василий Алексеевич может подтвердить: мы ему и пушнину продали.

– Понимаю. Так, пожалуй, ладно будет.

– Оно, конечно, зацепку тут можно сделать, ежели по неприязни. Ну а ежели так все будет устроено, что неприязни не будет, то гладко сойдет.

– Да, конечно.

– Опять же и ребят нужно предуведомить. Написать надо им подробно, что мы их видели на Горячем Ключе и все прочее, и чтобы они нас свидетелями выставили.

– А они разве… Этого не знают?

– Знают, как не знать! – серьезно проговорил Лесной Дед. – А только они могли забыть что-нибудь. Путаница может выйти. Вы, барин, записочку-то напишите, а я передам ее в тюрьму. Да упомяните, что встреча эта наша в тайге произошла в ноябре прошлого года. Мы еще медведя убили около Ключа.

– Хорошо, напишу. Так мы с вами можем разделить труд. Я буду устраивать все так, чтобы не было никакой неприязни, а вы возьмите на себя сношения с теми, которые в тюрьме.

– Ладно. Так хорошо будет. А когда вы мне записочку-то передадите?

– Да сегодня вечерком зайдите и получите.

– Зайду. А пока до свидания. Я сейчас пошлю к вам Василия Алексеевича. Он вам денег передаст.

Лесной Дед встал, пожал руку Балюшевича и вышел.

Через две минуты вошел старик Алехин.

– Ну что? Условились?

– Да. Все будет сделано. Умный старик. С ним мы скоро оборудуем это дело.

– Д-да, старик не глупый, – улыбнулся Алехин. – С ним можно дело делать, не подгадит. Так с Богом, начинайте. Вот вам на первое время на расходы. – И Алехин подал Балюшевичу толстую пачку кредиток.

– Значит, пока до свидания? – проговорил Балюшевич, принимая деньги.

– До свидания.