В следующую субботу в назначенный час Марфа была у Балюшевича. Наученный опытом прошлого свидания, Балюшевич был изысканно любезен, но корректен. Марфе понравилась эта чуткость отношений, и она значительно смягчила свое отношение с ним.

– Ну что? Нашел? – спросила она, как только вошла в комнату.

Балюшевич почтительно поцеловал ее руку и ответил:

– Кажется, нашел.

– Почему «кажется»?

– Да как тебе сказать? Он и любезен, и охотно соглашается, и в то же время всякие оговорки ставит.

– Может быть, он хочет, чтобы ему дороже заплатили?

– Это-то само собой разумеется. За этим дело не станет… Он еще, кажется, хочет уверить и меня, и тебя, что ты не беременна.

– Как не беременна?

– Так, не беременна, да и только!

– Что же тогда у меня?

– Женская болезнь, говорит.

– Женская болезнь! – побледнела Марфа. – Разве? Разве ты болен?

И в глазах у нее сверкнул неукротимый гнев.

– Боже сохрани! – замахал руками Балюшевич. – Никогда ничем не был болен.

– Тогда что же это такое? Откуда у меня может быть женская болезнь? Ведь ты сам знаешь, что…

И Марфа вспыхнула, как кумач.

– Да ты не волнуйся, дорогая! – успокаивал ее Балюшевич. – Тут совсем не то. Он, по-видимому, не сомневается, что ты беременна.

– Так в чем же дело?

– Видите ли, в чем дело: закон запрещает вытравлять плод. Вот он и хочет нас уверить, что ты не беременна, а больна…

– Это значит… чтобы комар носу не подточил! – улыбнулась Марфа.

– Вот именно.

– Ну что ж, мы так и будем вести себя, – тотчас успокоилась Марфа. – Пусть будет женская болезнь, лишь бы избавиться от этой «болезни».

– Значит, мы можем ехать?

– Поедем.

Через четверть часа Балюшевич и Марфа были в кабинете у доктора. Доктор был любезен, предупредителен:

– Как вы себя чувствуете?

– Все так же, доктор! Тошнота, головокружение, прихотливость во вкусах.

– А… Это хорошо, хорошо. Сейчас мы вас осмотрим. Господин Балюшевич, будьте добры пройти в приемную, а мы тут пока.

Балюшевич вышел.

Доктор уложил Марфу на кушетку, все приготовил и начал мыть руки и в то же время жадными глазами смотрел на девушку.

«Хороша! Ах как хороша! Сколько в ней силы и страсти!»

Марфа, несколько смущенная его взглядом, отвернула голову к стене. А доктор между тем не переставая болтал различный вздор, пересыпая его комплиментами девушке. Самый осмотр продолжался ненужно долго. Марфа морщилась и сурово смотрела в одутловатое лицо доктора.

– Хорошо, хорошо! Все у вас тут прелестно.

Марфа совсем нахмурилась, глаза сделались злыми, колючими.

– Никаких признаков беременности! – закончил свой осмотр доктор. – Ни малейших! Есть показания на пустячную маточную болезнь. Но с этим мы живо справимся. Вам совершенно нечего беспокоиться. Придется делать только незначительную операцию.

– Операцию! – испугалась Марфа.

– Вы не пугайтесь! Это пустяки. Так, чуть-чуть почистить придется матку. Совершенные пустяки. Самая приятная операция. Только… вам все же придется после этого полежать дня три.

– Полежать? Где, в больнице?

– Нет, не в больнице. У меня есть тут такое помещение… в этом же дворе.

– Но это невозможно, доктор! Что я скажу дома?

– Да-да! Я это упустил из виду… А вы разве не можете куда-нибудь уехать? Ну, в гости, к подруге?

– Есть у меня подруга в селе. А только как я ей-то скажу? Нельзя ли, доктор, не лежать?

– Как, совсем? Сейчас после операции домой?

– Ну да!

Доктор внимательно посмотрел на Марфу.

– Можно, конечно. Вы девушка здоровая. Но все же рискованно.

– А если я… приеду от вас и сейчас же лягу в постель.

– Разве что так. Конечно, если иначе нельзя, то придется остановиться на этом… способе лечения. Но все же, если температура начнет подниматься, сейчас же посылайте за мной. Купите термометр и как можно чаще измеряйте температуру… А теперь мы можем позвать вашего друга.

И доктор позвал в кабинет Балюшевича.

– Как я и предполагал, вы ошиблись, – встретил его доктор. – На беременность нет никаких показаний.

– Значит, все благополучно? – обрадовался Балюшевич, обманутый тоном доктора.

– Гм… Не все, положим, благополучно. Придется маленькую операцию сделать, но это такие пустяки, что не стоит даже и говорить. Я уже объяснил. И теперь нам остается только назначить день операции. Вам когда это удобно? – спросил доктор, обращаясь к Марфе.

– Если можно, то во вторник. Часов в двенадцать дня. Я свободна в этот день от десяти часов и до двух дня. Достаточно вам этого?

– О! Совершенно достаточно! Вы так и сделайте! Как только освободитесь, так и приезжайте сюда. Тут вас до меня акушерка приготовит к операции, а я так около половины двенадцатого приеду, и мы займемся вами. К часу или к половине второго вы уже будете свободны и можете ехать домой.

– Хорошо, – согласилась Марфа, – я могу ехать теперь?

– Пожалуйста. А мы тут еще потолкуем.

Марфа вышла.

– Прекрасная девушка, – начал доктор, как только затворилась дверь за Марфой. – Просто жаль, что… она не беременна. Прекрасный ребенок был бы… Завидую вам.

Балюшевич поморщился.

– Я, доктор, тут ни при чем. И завидовать мне нет ни причин, ни поводов.

– Молчу, молчу… Не сердитесь, пожалуйста, – замахал руками доктор. – Дело житейское… Со всяким бывает.

– Виноват, доктор! – перебил его Балюшевич. – Мне нужно будет приехать во вторник?

– А это как хотите. Это от вас зависит, от вашего желания или нежелания. Нам вы не нужны.

– В таком случае разрешите поговорить о вознаграждении.

– Пожалуйста.

– Сколько следует?

– Вы сейчас хотите заплатить? – блеснул глазами доктор.

– Да. Я думаю… во вторник мне лучше не приезжать…

– Да, это лучше. Осторожность никогда не мешает.

– В таком случае скажите, сколько следует?

– О, пустяки! Пятьсот рублей.

Балюшевич поморщился, но, ни слова не говоря, вынул бумажник и заплатил.

– Больше от меня ничего не требуется? В таком случае до свидания. Заранее благодарю вас за помощь.

– Помилуйте! Это наша святая обязанность, – говорил доктор-«специалист», провожая Балюшевича в переднюю. – Мы на то и созданы, чтобы облегчить страдания ближних.

«Облегчать карманы вы созданы, – с раздражением думал Балюшевич, спускаясь с лестницы. – Скот! Туда же еще: „прекрасный ребенок был бы…“ А пятьсот рублей, вероятно, еще прекраснее!»

Ему было досадно, что деньги приходится платить, и хлопотать, и беспокоиться, и все это попусту.

Марфа даже не простилась с ним, когда уходила от доктора. А он чувствовал, что она ему положительно необходима. Чем недоступнее она становилась, тем больше он рвался к ней. Когда он приехал домой, швейцар подал ему письмо. Он быстро разорвал конверт и, развернув листок, посмотрел на подпись. Это была записка от Алехина, всего в несколько слов. Алехин просил его приехать завтра в пять часов вечера «потолковать кое о чем».

«Что бы это такое? – думал Балюшевич. – Неужели история с Марфой дошла до него? Уж не желают ли учинить расправу?»

Но эту мысль он тотчас отбросил: Алехин человек умный, и если бы думал учинить расправу, то не стал бы писать записку. Ведь это улика в случае чего. Нет, вероятно, дело какое-нибудь.