Старуха-нянька не утерпела и рассказала о положении Марфы ее матери. В доме поднялся переполох. Вся женская половина заахала, заохала. Женщины раскудахтались, как куры на насесте. Сначала, конечно, набросились на Марфу с бранью, с упреками, с угрозами рассказать все отцу.

– Он тебя научит, как соблюдать себя!

– Такого отца дочь – и до чего дошла!

– Опозорила честное семейство!

– Теперь на улицу нельзя будет выйти.

И вообще, в упреках и укорах первое место занимала боязнь улицы и ужас перед тем, что опозорен богатый дом Алехиных. Если бы такая беда случилась с дочерью бедных родителей, то «падение» девицы не вызвало бы такого переполоха. В городе вообще на «свободную» любовь смотрели довольно легко, и всевозможные сожительства ни в ком не вызывали удивления. Но Алехины представляли из себя своеобразную аристократию. Все знали их уголовное прошлое, все знали, что они и не Алехины даже, что они не остановятся перед любым преступлением, перед любым мошенничеством. В торговых делах и счетах с ними держались осторожно, с опаской, так как при малейшей неосторожности приходилось горько раскаиваться:

– Обсчитают, надуют обязательно!

Но все же это были Алехины, богатые люди, а поэтому все приходили в ужас:

– Как это? Дочь Алехина, и потеряла себя! Ты-то подумай, какого ты отца дочь! – пилила Марфу мать.

Марфа покорно слушала, но затем не выдержала и крикнула:

– Какого отца! Ну! Какого!

– Дура! Дочь Алехина ты! – внушительно проговорила мать.

– Алехина! – вскрикнула Марфа. – Какой он Алехин? Какие мы Алехины! И чем мы лучше других!

– Ах-ах-ах! – закудахтали все женщины. – Что она говорит! Что ты говоришь, безумная. Про родного отца такие слова! Повесить тебя за это мало!

– Ну и вешайте! – презрительно отозвалась Марфа.

– Ах отчаянная!

– Ах ты, оголтелая!

– Да как это ты можешь?

Но с этого момента женщины стали смотреть на Марфу с некоторым страхом: кто ее знает, она, пожалуй, такого натворит, что не расхлебаешь!

С упреками и руганью к ней больше не лезли. Но теперь стали приставать с советами, один другого глупее, зато один другого нелепее. Одна советовала на утренней и на вечерней заре пить толченое стекло. Другая советовала прыгнуть с крыши каретника. Третья настаивала на необходимости «накинуть горшок» на живот. Четвертая кричала:

– Не слушай ты никого! Иди ты к Акулине-ворожее. Она все с тебя как рукой снимет!

Но Марфа, к ее благополучию, ни одному из этих советов не последовала. У нее давно уже зрела мысль пойти к Балюшевичу и заставить его подыскать подходящего доктора или акушерку для того, чтобы избавиться от плода. Ее останавливало только отвращение, какое она чувствовала к Балюшевичу. На она сознавала, что именно он лучше других сумеет помочь ей. И она решилась идти к нему. Для этого нужно было предупредить его, и она написала ему по городской почте, что будет у него завтра в восемь часов вечера.

Балюшевич, получив записку, возликовал. Его все время тянуло к Марфе. Пред ним постоянно, как живой, стоял образ вакханки, страстной до безумия и увлекательной до умопомрачения. Предстоящий вечер с ней рисовался ему в соблазнительных картинах любовной оргии, безумной и прекрасной. Он уже чувствовал Марфу в своих объятиях, ощущал ее жгучие поцелуи и заранее весь вздрагивал от наслаждения.

Готовиться к ее приходу он начал с двух часов дня. Были приготовлены вина, фрукты, печенье, стол убран цветами. Лакею приказано говорить всем, что барин выехал из города неизвестно куда и возвратится только на другой день. С шести часов вечера Балюшевич начал уже ждать Марфу. Он весь был проникнут нетерпеливым желанием скорее увидеть ее, обнять, поцеловать и забыться в безумном порыве страсти. Он постоянно смотрел на часы.

Но время как будто не двигалось. И Балюшевич невольно подносил часы к уху: не остановились ли?

При всяком стуке колес по мостовой, при звуке шагов по тротуару Балюшевич подбегал к окну и приподнимал опущенную штору. Но проходили и проезжали все люди посторонние, ненужные ему. А у него в голове проносилась досадливая мысль:

– Все едут, идут, а ее нет!

И он досадовал на этих всех, злился. Ему хотелось, чтобы весь мир был наполнен ею и только ею. Он, она и атмосфера, напоенная страстью, насыщенная любовным восторгом.

– А-ах! Скоро ли? Скоро ли?

Но вот застучали колеса по мостовой. Балюшевич бросился к окну и увидел Марфу, выходящую из пролетки с поднятым верхом. У него даже дыхание остановилось на минуту, и он бросился к двери и на площадку лестницы.

Марфа поднималась по ступенькам лестницы. Балюшевич протянул к ней обе руки, но она холодно отстранила его и быстро вошла в переднюю квартиры.

– Дорогая! Как я ждал! – попытался было обнять ее Балюшевич.

Но она прошла уже в следующую комнату. Увидев стол, убранный цветами и уставленный бутылками и вазами с фруктами, Марфа презрительно улыбнулась и сказала:

– На любовь рассчитываешь? Не рассчитывай, барин. Я не затем к тебе приехала.

И поза девушки, и тон голоса были так суровы и решительны, что Балюшевич сразу упал духом и стоял пред ней как в воду опущенный.