После любовной оргии Марфа почувствовала упадок сил. Она ходила как в воду опущенная, ко всему относилась безучастно.

Балюшевич несколько раз приезжал к старику Алехину по делам и, видимо, старался повидать Марфу, но она не выходила на парадную половину.

– Что бы это значило? – мучился вопросом Балюшевич, увлеченный сильным характером девушки и ее безумной страстностью.

А значило это то, что Марфу совсем не интересовал Балюшевич. Она плохо даже помнила черты его лица. А любовная оргия в его квартире представлялась ей каким-то кошмаром, тяжелым, нудным и… противным.

– Как будто безумная была! – шептала она про себя, слоняясь из комнаты в комнату. – И что только нашла в нем хорошего? Так… полячишко какой-то сладенький, как конфетка, прилизанный, разглаженный… Картинка на коробке из кондитерской… И на мужчину-то путем не похож… Тьфу… Совсем безумная была!

Она не понимала только: откуда взялось это безумие? Все жила как следует, то есть ела, пила и спала и все это проделывала с удовольствием, как и подобает здоровой праздной девушке, а тут вдруг как очумела. А между тем она потому и «очумела», что ела, пила, спала и ничего не делала. Силы накапливались, а выхода им не было. Они и прорвались в сторону безумного полового возбуждения. А отцовская порка, удары плети в области спинного мозга, еще более усилили это возбуждение: противоядие обратилось в яд и отравило организм половым психозом. Но это объяснение, простое и естественное, не приходило ей в голову. И она мучилась над неразрешимой загадкой.

А тут она почувствовала еще, что с ней творится что-то неладное: тошнота, головокружение, отвращение к одной пище и непреодолимое влечение к другой. Никогда не знавшая никаких болезней, она прямо поражалась, откуда все это?

Так однажды утром за чаем она почувствовала непреодолимое желание посолить чай. А затем сама собой прорвалась мысль: и горчички бы!

И у нее даже слюнки потекли от предвкушения удовольствия напиться чаю с солью и с горчицей.

– Господи! Да что это со мной? – тотчас испугалась она. И под влиянием этого испуга она рассказала о своих причудах старушке-няньке. Та внимательно и со страхом слушала ее, а потом всплеснула руками и вскрикнула:

– Милая! Да какой же злодей погубил тебя?

– Погубил? – удивилась Марфа. – А разве… от этого бывает так?

– А то от чего же еще! – сердито крикнула няня. – Это уж известное дело. Коли у бабы начались причуды, так, значит, понесла.

– Понесла?

– Ну да, понесла! Где же это ты набегала, матушка?

Марфа, опустив голову, рассказала старухе о своем побеге к Балюшевичу.

– Ах он, охальник этакий! Зверюга польская! – закричала старуха. – Погубил девушку, отецкую дочь! И что же теперь будет? Ведь это если узнает отец, так он убьет тебя насмерть! Живую не оставит. Позор-то какой на такое семейство! Шутка сказать! Дочь Алехина – и на тебе, понесла!

– Будет тебе, няня! – с тоской в голосе проговорила Марфа. – Ты лучше посоветуй, что делать?

– Что делать? Что делать? Известно, что делать! Пусть женится окаянный!

– Да он женатый, говорят.

– Женатый! Да как же он, нехристь этакий, к девице мог лезть, коли женатый.

– Не он ко мне лез, а я к нему! – с досадой проговорила Марфа.

– Ты-ы! Как же это так – ты? А в коридоре-то кто поцеловал? Он тебя или ты его?

– От поцелуя не понесла бы! – перебила ее Марфа.

– Знамо дело, не понесла бы. Где это видано, чтобы девушка от поцелуя понесла! Тут не поцелуй! Тут…

– И что ты, няня, зряшние слова говоришь? Я тебе говорю только, что сама этого захотела. А ты!

– А я про то, что говорю. И я тоже говорю: сдурела, что ли, ты – с женатым человеком сошлась?

– Ну и пусть! Пусть сдурела! Этого ведь не воротишь! А ты скажи, что теперь делать?

– Что делать? Я и говорю: замуж надо скорее!

– Да за кого же я выйду замуж?

– Да за него же, за злодея своего!

– Женатый он, женатый!

– А уж это его дело! Там женатый или неженатый, а коли испортил девицу, так и женись! – упорно стояла на своем няня.

– Ах, няня! Как же он может, коли закон не велит при живой жене на другой жениться!

– А девиц портить закон велит? – по-своему логично заметила няня. – Жениться закон не велит, а девиц портить велит! Где это выискала такие законы? А! Скажи-ка: по какому такому закону можно девушку испортить, да и плюнуть на нее?!

– Эх, няня! Не о том ты все говоришь!

– Не о то-ом! Это как же так? О чем же прикажешь говорить мне, сударыня? Не прикажешь ли пойти к нему и поблагодарить? Спасибо, мол, тебе, барин, великое, что ты младенчика нашей Марфиньке подарил! В ножки кланяюсь тебе за такое благодеяние! Осчастливил девицу: все была одна, а теперь сам – друг! Так, что ли, по-твоему, бесстыдница?! Ты бы должна глаза ему выцарапать, злодею твоему, а ты за него заступаешься!

– Да не заступаюсь я за него, провались он в преисподнюю.

– Как же не заступаешься? Говоришь, что не он виноват, а ты сама захотела! Как же еще заступаться-то? Коли не виноват, так и прав, стало быть!

– Эх, да не в этом дело! Ну пусть виноват он! Пусть он злодей, негодяй и… и как там хочешь назови его! Мне-то легче от этого будет?

– А как же? Выругаешь – и полегчает на сердце-то!

Марфа махнула безнадежно рукой и вышла из комнаты. В голове у нее по-прежнему стоял все тот же вопрос: «Что делать? Что делать?»