В конце концов китайское имущество было ликвидировано. Звонарев и его сподвижники наслаждались плодами своих трудов. Все они мечтали о торговых и промышленных предприятиях, и все пользовались почетом соразмерно капиталу каждого. Сами они, конечно, считали этот почет вполне заслуженным и даже обосновывали его текстами из Священного Писания. Умилительно было слушать, когда Звонарев читал по славянской Библии: «От Тебя богатство, от Тебя разум, от Тебя победа, и аз раб Твой есть».

Не менее умилительны были и рассуждения на этот текст: Господь мне дал богатство и разум. И если я ими пользуюсь, то творю волю Господа моего. Я раб Его и должен повиноваться Ему. А поэтому, как разум свой я не могу передать другому, так и богатство свое должен сохранить и приумножить для себя. И кто меня осудит за это, тот пойдет не против меня, а против Бога.

– Кто против нас, если с нами Бог! – в заключение восклицал он.

– Никто! – подтверждали его сотрудники.

Сказано: с сильным не борись, с богатым не судись! В конце концов они стали держать себя настоящими победителями.

Но вот начались народные волнения. Тысячные толпы ходили по улицам, собирались на площадях. В народе мигом приобрели права гражданства досель неслыханные слова: свобода, митинг, конституция, революция, оратор, лидер, платформа и так далее. И эти новые слова как будто электризовали публику. Все были возбуждены, и все желали великих дел и героических поступков. В водоворот этого возбуждения и попал Звонарев со своими сподвижниками. От них потребовали отчета в их действиях. А так как Костеренко по издавна укоренившейся привычке крикнул: «Разойдись!» – то толпа освирепела и бросилась избивать их. Катастрофы не случилось только потому, что за них вступился влиятельный оратор. Он предложил Звонареву раскаяться и прекратить его деятельность. Перепуганный насмерть Звонарев тотчас согласился, принес покаяние и поклялся, что отныне будет верным слугой народа и, если потребуется, умрет за свободу. Никто, конечно, его клятвам не поверил, но все же его отпустили, больше из чувства презрения, чем из жалости.

Домой его привезли в полубесчувственном состоянии, и он тотчас слег в постель. К вечеру у него температура поднялась до сорока градусов, с ним началась нервная горячка. Он все время бредил. Его одолевали страшные кошмарные видения. Вот из печной отдушины показывается какой-то кроваво-красный клубок и движется по воздуху к изголовью Звонарева.

– Что это? Что это? Уберите этот ком крови, – с ужасом кричит Звонарев.

Но клубка уже нет, а около кровати стоит купец Шаров с простреленной головой и мертвыми, немигающими глазами смотрит на Звонарева.

– Мертвец! Шаров! – кричит диким голосом Звонарев. – Зачем ты пришел? Не я тебя убивал! Не я! Это… Искариотова! Уйди, уйди отсюда.

Шаров исчезал, но на его месте тотчас появлялся убитый кассир городской управы. Из перерезанного горла фонтаном била кровь и заливала лицо и грудь Звонарева.

– Ай, ай! Кровь! Кровь! – метался на постели Звонарев и сбрасывал на пол одеяло, подушку, простыню.

Его удерживали, но он кричал:

– Пустите! Кровь. Утону в крови!

А кровь теперь уже лилась в спальню из окон и из дверей и наполняла комнату. Уровень ее с каждой минутой повышался, заливал ножки кровати, поднимался до свесившейся простыни и выше, до самого изголовья.

– Ай! Зальет! Зальет!

И он вскакивал на кровати, лез на спинку, цеплялся за стену. А на поверхности слегка волнующейся крови показывались головы убитых детей, задушенных, зарезанных приискателей.

– Мертвецы! Мертвецы! – кричал он.

А мертвецы смотрели на него неподвижными глазами, протягивали к нему руки, страшно щелкали зубами. Звонарев закрывал руками глаза и кричал:

– Не я, не я вас убивал! Это все Искариотова и эти… эти…

Крики его далеко разносились и наводили ужас на жену и Ломягина с Костеренкой. Они боялись, конечно, за себя: что, если кто услышит этот покаянный бред? Начнутся розыски, дознание. И все откроется.

Под влиянием этих соображений послали за Искариотовой, хотя жена Звонарева терпеть не могла эту воинственную даму. Она подозревала, что у Звонарева и у Искариотовой давно уже завязался роман. Искариотова пришла, взглянула на Звонарева и с презрением отвернулась от него:

– Экая дрянь! Мертвецов боится. Блудлив, как кошка, а труслив, как заяц.

Затем она обратилась к жене Звонарева:

– Доктора не звали?

– Нет. Как звать-то? Вон он что говорит!

– Да… не совсем удобно! Надо как-нибудь своими средствами обходиться. Принесите льду.

Послали за льдом. А пока Искариотова принялась собственноручно вытирать больного уксусом с водой. Принесли льда и положили на голову. Температура понизилась, и Звонарев несколько успокоился, а часов в двенадцать ночи заснул. Искариотова оделась и пошла к выходу и уже на ходу небрежно бросила жене Звонарева:

– Посторонних к нему не пускайте. Если опять начнется жар, пришлите за мной.

Звонарева молча заперла за Искариотовой дверь.