Трубочистов весьма деятельно принялся за «регистрацию» китайских лавочек и складов. В первый день он указал на лавочки в домах Трутнева, Москаля, Иванкина. Все трое согласились на условия, предложенные Искариотовой от имени Звонарева, и все трое, в свою очередь, изъявили желание принять участие в розысках китайского имущества. Образовалась целая шайка. Товары на глазах всего населения города вывозились из складов и лавок и бесследно исчезали. Грабили город, так как выморочное имущество должно бы поступить в пользу города, грабили и кредиторов утопленных китайцев, так как многие должны были по векселям за забранные товары. Страдали главным образом крупные фирмы, оптовики. Даже привыкший к хищениям обыватель начал роптать:

– Что же это? Они грабят товары, а нам за эти товары не заплачены деньги!

– Не мертвых китайцев грабят, а нас!

Сотрудники Звонарева слышали этот ропот и доносили своему патрону. Тот собрал совещание, на котором и поставлен был вопрос: как быть?

Решение, как и следовало ожидать, получилось вполне отвечающее обстоятельствам дела: необходимо возможно быстро ликвидировать дело со складами и лавками.

А так как продавать товары на месте неудобно, то вывезти их в другие города!

Но ввиду того что существование складов в известных домах скрыть нельзя, вывозить товары не все, не дочиста, а оставлять частичку на месте.

Эту частичку, весьма небольшую, сдавали в опеку, то есть Кузьке, который и облекал всю операцию в законные формы. Городу, таким образом, оставлялись только крохи, и вместо миллионов или миллиона ему предстояло получить каких-либо пятнадцать тысяч рублей. Само собой разумеется, что и эта операция шайки не осталась незамеченной. Обыватели видели, что вся масса товаров вывозится, грузится на пароходы и увозится. А на месте оставляются только крохи, на несколько рублей в каждой лавочке, в каждом складе, амбаре, погребе.

Посыпались доносы прокурорскому надзору с точным указанием, куда, что и в каком количестве вывозится. Но об этих доносах всегда знал Звонарев, и шайка успевала принимать соответствующие меры. В одном только случае шайка понесла убытки. Из одного склада товар был отправлен на пароход. Об этом было доведено до сведения прокурорского надзора. Последовало распоряжение об аресте товара и сопровождающих его Трубочистова и Трутнева. Но Звонарев узнал об этом и телеграфировал, чтобы товар тотчас перегрузили на железную дорогу. Это распоряжение быстро и умело было выполнено, и когда местные власти явились на пароход, там уже не было ни одного тюка товара.

Трубочистова и Трутнева все же арестовали, но через три дня все же освободили, так как не оказалось материала для обвинения. Между тем перегруженный с парохода товар шел по железной дороге в один из приморских городов. Товар погружен был в отдельный вагон, сопровождала жена Звонарева. До места назначения осталось уже всего пять-шесть перегонов, как от Звонарева поступила условная телеграмма, в которой говорилось: «Товар и тебя предписано арестовать по приезде в город В. Товар необходимо немедленно уничтожить».

На следующей станции Звонарева незаметно покинула поезд, а через десять минут в вагоне, нагруженном китайскими товарами, начался пожар, и… все, конечно, сгорело. Прокурорский надзор опять остался без материала для обвинения.

И ликвидация китайского наследства шла без помехи, гладко и быстро. Продавались с торгов китайские дома. На всех торгах выступал в качестве покупателя Кузька Подхалимов. А с ним для вида конкурировали его благоприятели. Дома покупались выгодно.

– Продается дом. Оценка тридцать рублей.

– Тридцать рублей и одна копейка! – выступал Кузька.

– Тридцать рублей и две копейки, – азартно набивал цену его благоприятель.

– Тридцать рублей и пять копеек, – горячился Кузька.

– Отстаю, – заявлял благоприятель.

– Дом продан Кузьме Подхалимову за тридцать рублей пять копеек, – объявлял Ломягин.

Как эта цена соответствовала действительной стоимости дома, можно судить по тому, что одного оценочного сбора управа получала с него сорок рублей в год. А это значит, что дом приносит дохода не менее пятисот рублей в год. Были дома, обложенные оценочным сбором в пятьдесят три рубля в год и проданные Кузьке за три тысячи сорок рублей. Все это было известно городскому голове и сиротскому суду. Но голова и суд молчаливо покрывали этот грабеж. В сиротском суде в то время сидел секретарь, составлявший отчеты опекунам, выводивший дутые цифры и прикрывавший всякий грабеж. При таких условиях все сходило с рук безнаказанно.