В то время как Ломягин и Костеренко принимали «меры охраны» в китайском квартале, Искариотова и Кузька рыскали по городу. И добыча их с каждым днем все возрастала. Это делалось как бы само собой. Когда Искариотова навесила замки и наложила печати на амбары Шагалова и его зятя, те, пошептавшись между собой, заявили:

– Уж ежели вы нас грабите…

– То есть как это грабим! – насмешливо спросила Искариотова. – Не мы вас грабим, а мы с вами грабим китайские товары. Вы это, милые, запомните хорошенько и язык не распускайте, а то себе петлю на шею наденете.

– Мы что же… Мы к тому, как вот у нас и замки, и печати, и, значит, половину мы должны вам предоставить, а другие прочие, можно сказать, против нас счастливцами оказываются.

– Какие другие прочие? – тотчас встрепенулась Искариотова, почуяв новую поживу.

– А как же! Вот хотя бы, недалеко ходить, Трубочистов.

– Что же Трубочистов?

– А у него китайская лавка. И немаленькая. А при этой лавке во дворе амбар, – тянул слово за словом Шагалов. – И в лавке, и в амбаре товару тоже немало.

– Это интересно. А амбар? Он тут же, на дворе?

– Тут же.

– Сходим и к нему. Идем сейчас, Кузьма! – оживилась Искариотова.

– Идем.

На улице Искариотова, поблескивая хищными глазами, сказала:

– Вот что называется «на ловца и зверь бежит»!

– Д-да! – рассмеялся и Кузька. – Само все в руки дается. Успевай собирай!

– Успеем! Подберем. А не успеем, помощников пригласим. Вот хотя бы этот Трубочистов. Я его знаю. Он парень оборотистый, охулки на руку не положит. В случае надобности можно его пригласить. Он не откажется помочь.

И Искариотова рассмеялась на всю улицу, не стесняясь прохожих. Трубочистова они застали за чаем.

– А! Вот это хорошо! – проговорила Искариотова. – И мы чайку попьем. А то во рту пересохло. Угостишь, что ли?

– Милости прошу, садитесь, – ответил Трубочистов, подозрительно посматривая на пришедших.

В глазах его явно читался вопрос, зачем вас черт принес?

– Беспокоишься? – чуть-чуть насмешливо спросила его Искариотова.

– О чем же мне беспокоиться? – раздражительно ответил Трубочистов. – Я, слава Богу, у себя дома, за своим столом сижу.

– А мы за чужим? Эх ты! А я тебя еще умным человеком рекомендовала!

– Что же тут глупого?

– А то, что умный человек таких разговоров – я за своим столом сижу, а ты за чужим и чужой чай пьешь – вести не будет. Это только глупцы «чаями» да «столами» считаются. Да если уж правду говорить, так оно и насчет «столов» и «чаев» не так выйдет, как ты говоришь.

– Что же, я за чужим столом, по-твоему, сижу, – совсем уж раздражительно проговорил обиженный Трубочистов.

– Стол-то твой, да чай-то на столе чужой.

– Это как?

– Да так! Чай-то у тебя из китайской лавочки. Да и не один чай. И сахар оттуда же, и сладости.

– Как это ты можешь мне такие речи говорить?

– Могу, значит, ежели говорю! Не могла бы, так и не говорила бы.

– Это-то я вижу, что можешь. А только за такие речи и к мировому можно.

– Эх ты! – с презрением проговорила Искариотова. – К мировому! Ты смотри сам в окружной суд не угоди.

– Это за что?

– А за то же самое. Вот хотя бы за этот чай и сахар. У тебя чужой товар остался на руках, а ты об этом в полицию не заявил да еще и товар растрачиваешь.

– А откуда ты знаешь, что я не заявил?

– Знаю. Поэтому и говорю. Да и ты давно знал бы, как и откуда я знаю, если бы не болтал зря языком.

– Говори, коли есть что говорить! – смирился Трубочистов.

– Так-то лучше. Худой мир лучше доброй ссоры. Да притом же не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

– Что-то очень уж мудрено.

– Ничего тут мудреного нет. Все очень просто. Мы пришли к тебе по поручению Звонарева насчет тех товаров, какие у тебя остались. И разговор будет короткий: желаешь, товар продадим и поделим, не желаешь – товар отберут в опеку. Вот и опекун со мной.

– Это Кузька-то?! Он опекун?! – широко раскрыл глаза Трубочистов.

– А чем же он не опекун? – сощурив глаза, спросила Искариотова.

– Опекун! Что и говорить! Этот опечет!

– А это уж не твое дело! Не ты его назначаешь опекуном, не ты отчет будешь спрашивать.

– А кто же? Товар-то у меня.

– Пока у тебя. А завтра не будет у тебя.

– Куда же он девается?

– Придут Ломягин с Костеренкой, опишут и увезут или с торгов продадут.

– Д-да! Эти сумеют. Что и говорить.

– Уменья тут не много надо. Начальство приказало – и делают. Да и все это ты пустяки болтаешь. Злоба в тебе ум туманит.

– Обозлишься. Пришли, и давай им половину.

– Не твое ведь берем, а чужое. Да еще тебе половину оставляем. А могли бы все взять.

– Спасибо и на этом.

– Спасибо-то ты нам скажешь, да еще какое!

– Это за что?

– А за дело.

– За какое?

– Это ты сейчас узнаешь. А пока говори, согласен ты с нами в долю идти или желаешь, чтобы все по закону было?

– Ну согласен.

– А согласен, так мы сейчас на лавку и на амбар свои замочки навесим и печати наложим, а потом и о другом поговорим.

– Замки-то с печатями зачем?

– А это для спокойствия. Чтобы соблазну не было.

– Не доверяете, значит?

– Будет пустяки-то болтать! – осадила его Искариотова. – Надо дело делать. Давай замки, и идем.

Через пять минут замки были навешаны, печати наложены.

– А теперь слушай! – обратилась Искариотова к Трубочистову. – В городе много осталось китайских лавок и складов. Одним нам не по силам все их отыскать, обойти. Так вот ежели ты согласен помогать нам, то получишь свою долю.

– Согласен. Чего же не соглашаться-то? – повеселел Трубочистов.