Звонарев и его сотрудники деятельно приводили в известность оставшееся после китайцев имущество. В китайском квартале описывались дома, обстановка, утварь, скот, домашняя птица. Понятыми были Кузька и Шанько. Опись производили Ломягин и Костеренко. Компания, можно сказать, сплоченная и дружная. Труд им предстоял колоссальный. Приходилось принять меры охраны имущества сотен погибших китайцев. Но они этим не тяготились. Напротив, веселые, оживленные, они переходили со двора во двор. А за ними так же весело ходили группы торговцев различных специальностей. Охранные меры были достаточно своеобразны.

– Имущество китайца Сам-пью-чай. Приступим! – говорил Ломягин. – Поросенок йоркширской породы.

– Поросенок хороший, – одобрял Кузька. – Я давно присматривал себе такого. Господа, вы уж уступите мне его! – обращался он к толпе торговцев.

– Бери! – соглашались те.

– Оценка – двенадцать копеек! – провозглашал Ломягин.

– Пятнадцать копеек, – набавлял Кузька.

– Кто больше? Кто больше? Кто больше? Никто. Продан за пятнадцать копеек.

– Пара гусей. Ну-ка, Костеренко, посмотри: жирные или нет?

– Ничего, гуси добрые, – одобрял Костеренко.

– Ага! Ну так вели отнести их ко мне.

– Слушаю.

– Тут еще ковер записан.

– Ковер, ваше благородие, Звонареву отправлен.

– А-а! Ну, запишем: продан за… Как по-вашему, господа понятые, за сколько мог быть продан ковер?

– Н-ну… копеек сорок! – говорит Кузька.

– Куда там сорок копеек! – протестует Шанько. – Двугривенный за глаза довольно.

– Ага! Так… ковер продан за двадцать копеек.

– Там, ваше благородие, еще осел с тележкой есть. Так нельзя ли мне его продать?

– Ага! Тебе?

– Так точно.

– Продается осел с тележкой. Оценка сорок пять копеек! Кто больше?

– Пятьдесят копеек, – набавляет Костеренко.

– Пятнадцать рублей! – совершенно неожиданно появляется Черный.

– Что такое! Почему пятнадцать рублей? – встревоженно говорит Ломягин. – Откуда ты взялся? Кто тебя сюда пустил?

– Никто меня не пускал. Сам пришел, на торги всякий может приходить.

– Нет, не всякий. А ежели жулик?

– Я не жулик, а домовладелец, – внушительно проговорил Черный. – Я чужого имущества не растаскиваю.

В толпе торговцев смех.

– И ковры по двадцать копеек за штуку не продаю.

– Какие ковры? – горячится Ломягин.

– Обыкновенные ковры!

В толпе опять смех. Ломягин зеленеет от злости, но сдерживает себя.

– Пятнадцать рублей. Кто больше?

Никто не набавляет. Осел с тележкой остается за Черным.

– Деньги! – грубо обращается к нему Ломягин.

– Пожалуйте, – с иронической улыбкой говорит Черный. – И позвольте, я распишусь на листе.

– Расписывайся, – морщится Ломягин.

Черный берет лист и пишет: «Пятнадцать рублей уплатил Черный».

– Это зачем? Одну фамилию надо писать! – раздраженно говорит Ломягин.

– А это на всякий случай, – улыбается Черный. – А то у вас проставлена цифра пятнадцать, а что это, рубли или копейки, неизвестно.

В публике опять смех.

– Это не твое дело, – ворчит себе под нос Ломягин. – Бери своего осла и убирайся.

– Осел подождет. А я посмотрю еще, как вы торгуете.

– За теснотой помещения посторонняя публика не допускается. Костеренко, удали его!

– Я не посторонняя публика, – протестует Черный. – Я торговаться буду.

– Нечего тут разговаривать! – берет его за руку Костеренко. – Уходи, коли начальство приказывает. А то «честью буду просить».

– Отойди, грабитель! Я желаю торговаться и буду.

Костеренко сконфуженно отходит от него. В публике смех. Опись продолжается.

– Корова. Оценена в один рубль двадцать копеек.

– Так что, ваше благородие, набавляю рубль, – говорит Костеренко и злобно косится на Черного.

– Пятьдесят рублей! – громко выкрикивает Черный.

Костеренко безнадежно машет рукой.

– Не любишь? – иронически говорит кто-то из публики.

Остальные смеются.

– У меня деньги не бешеные, – ворчит Костеренко.

– И корова не бешеная, – говорит Черный. – И этих денег стоит.

– Пятьдесят рублей. Кто больше?

Молчание.

– Пятьдесят рублей. Кто больше?

Молчание.

– Пятьдесят рублей. Кто больше?

– Никто? Корова продана за пятьдесят рублей. Господин Черный, платите деньги!

– Получите! Позвольте, распишусь.

– Не нужно: тут уже есть ваша расписка.

– То расписка на пятнадцать рублей за осла с тележкой, а это пятьдесят рублей за корову. Позвольте, распишусь. Иначе я не уплачу деньги, – настаивал Черный.

– Ну расписывайся, коли уж так тебе хочется! – с неудовольствием соглашается Ломягин.

Черный опять четко выводит: «Пятьдесят рублей за корову уплатил Черный».

– Шесть подушек, четыре одеяла и три матраца. Оценка один рубль. Кто больше?

– Так что, ваше благородие, набавлю пятачок, – говорит Костеренко и умоляюще смотрит на Черного.

Тот машет рукой, идет к двери и на ходу говорит:

– Ну черт с тобой, бери уж.

Все с облегчением вздыхают.

– Господа, уступите мне это! – просит Костеренко барахольщиков.

– Бери! – соглашаются те.

– Продано за один рубль пять копеек.

– Получите деньги, – радостно говорит Костеренко.

– Ну, тут еще осталось разное барахло. Мебель, кухонная посуда, припасы.

Из толпы выступает барахольщик:

– Вы уж, ваше благородие, все это гуртом. А то долго возиться.

– Согласны? – спрашивает Ломягин, обращаясь к толпе.

– Согласны, согласны! – загудели барахольщики.

– Я, ваше благородие, не согласна. Я желаю котелок купить, – говорит какая-то баба.

– Тебя не спрашивают! – крикнул на нее Ломягин. – Убирайся отсюда.

Баба боязливо пятится к дверям. Барахольщики, сгрудившись, вытесняют ее за дверь.

– Продается все, что тут есть. Оценка десять рублей.

– Позвольте одну минуту посоветоваться, – обращаются к Ломягину барахольщики.

– Советуйтесь. Только скорее.

Барахольщики сгрудились в кучу и что-то считают, потом тянут жребий.

В это время Кузька говорит на ухо Ломягину:

– Ваше благородие, у вас листы не пронумерованы и не прошнурованы?

– Нет.

– Так вы вот что, когда дом будут продавать, на отдельном листе пишите его.

– Зачем? – недоумевает Ломягин.

– А как же. Дом, его нельзя скрыть. Ну, мы этот один лист и представим, на котором дом будет записан. А остальное изорвем и бросим. А деньги поделим.

– Стало быть, деньги Черного?

– Тоже и их, – засмеялся Кузька.

– Ловко! Ну и плут же ты, Кузька!

– А что зевать-то! – самодовольно усмехнулся Подхалимов.

В это время барахольщики окончили свое совещание и подошли к Ломягину.

– Можно торговаться, ваше благородие!

– Десять рублей. Кто больше?

– Десять копеек набавляю, – выдвинулся один барахольщик. – Десять рублей и десять копеек. Кто больше?

Никто не набавлял.

– Продано за десять рублей десять копеек. Вноси деньги.

– Получите.

После этого Ломягин отодвинул наполовину исписанный лист и взял новый, чистый.

– Продается дом с надворными постройками. Оценка пятьдесят рублей.

– Позвольте посовещаться!

– Совещайтесь.

Барахольщики и маклаки опять что-то сосчитали и бросили жребий.

– Можно торговаться.

– Оценка пятьдесят рублей. Кто больше?

– Пятьдесят один рубль! – выступил полный мужчина с одутловатым лицом.

– Пятьдесят один рубль. Кто больше?

Охотников больше не нашлось.

– Продано за пятьдесят один рубль. Вноси деньги.

– Получите.

– Распишись.

Покупатель расписывается. Толпа выходит на двор. Ломягин, Костеренко, Кузька и Шанько остаются. Пятьдесят рублей, полученные за дом, Ломягин откладывает в сторону. Остальные деньги сосчитываются и делятся на четыре части. Каждый из участников получает свою долю. Торговый лист уничтожается.

– Теперь идем дальше, – говорит Ломягин.

Идут в следующий дом и там происходит то же, что и в первом.