Прошел уже месяц, как Лесной Дед и Никита поселились в тайге.

Устроились они домовито и уютно. Большой сравнительно шалаш внутри был выложен древесной корой, а снаружи густо покрыт ветвями и листьями. Ни ветер, ни дождь не проникали в шалаш. У задней его стены были устроены постели, и также из древесной коры внизу и из ветвей и листьев вверху, что прекрасно предохраняло от сырости, грязи и холода.

Было около двенадцать часов дня. Никита сидел в шалаше у очага и жарил на углях тетерку, воткнутую на прут, как на вертел. Тетерка уже зарумянилась и издавала приятный запах, когда в шалаш вошел Лесной Дед.

– Ну что, как? Готова тетерка? – спросил он.

– Сейчас будет готова. Пусть еще подрумянится хорошенько, – ответил Никита.

– Ну пусть подрумянится, а я этих пока выпотрошу.

И Дед бросил около очага трех только что вынутых из силков косачей.

– А после обеда нам придется пойти в тайгу, – добавил как бы вскользь Лесной Дед.

– А что, разве что заметил? – спросил Никита.

– Да, дымок видать.

– Близко?

– Версты за две, однако.

– В какой стороне?

– По направлению к Пади.

– Сходим посмотрим. А вот и тетерка готова.

Никита снял тетерку с вертела, положил ее на лубок и разнял на части.

Лесной Дед достал из сумки щепотку соли и пару чуть-чуть размоченных сухарей. Сухари и соль они расходовали экономно. Пополнить эти запасы в тайге было негде.

– Закуска царская! – проговорил Лесной Дед.

– Да, к этой бы закуске да рюмочку водки.

– Ишь чего захотел, – отозвался Лесной Дед, улыбаясь. – Тебе мед, так и ложкой!

– А что ж, худо разве? Не все другим обе руки в мед запускать! Пора и нам.

– А вот если благополучно все обойдется с золотом, то и мы поживем по-людски.

– Да. Тогда!..

– Поселимся с тобой, Никита, вместе. Где-нибудь в деревне на Амуре. Лодочку заведем, лошадку. Будем рыбачить, на охоту ездить. Ты женишься, а я при вас вроде деда буду жить. А помру, моя доля твоим детишкам останется.

– Да, так хорошо было бы. Святое дело – охота, а особенно рыбаченье: апостолы этим занимались.

– Апостолы! И нам, Никитушка, пора о душе подумать. Не все душегубствовать.

– Нужда заставляет.

– Не скажи. Есть и такие, что и не по нужде душегубствуют. Вот хоть бы Алехина взять! Чего ему недостает? А он готов полгорода погубить, если ему это выгодно.

– Такая уж волчья натура. Ему сколько ни давай, все мало!

– Жадность у него к деньгам неимоверная. Ну а все же умный мужик, хитрый, с расчетом действует. А вот сын у него старший, Степан… Он, собственно, не Степан. Это уж тут он Степаном назвался, а там, в Пугачевской губернии, он Феофаном назывался. Так и крещен был.

– Я слыхал эту историю, – перебил Лесного Деда Никита. – Правда это, что все иначе назывались?

– А как же. Старшего-то сына по-настоящему зовут Феофаном, а за ним идет Абрам, потом Пимен. И фамилию и имена переменили и сам старик, и дети.

– Так.

– Они ведь и там, в Пугачевской губернии, были разбойниками первостатейными. Башкирам фальшивые деньги сбывали, а где удобно, и просто разбойничали.

– Семейка!

– Да, семейка. Так вот, этот Степан, или по-настоящему Феофан, этот еще хуже отца. Отец хоть с расчетом губит людей. А этот без всякого расчета готов придушить или прирезать каждого. Кровь любит.

– Вот какой. Бывают и такие. У нас на Сахалине был один такой в нашей камере, из господ. Так тот как увидит кровь, хоть каплю одну, так и затрясется весь, побледнеет, а глаза, как у безумного, и застонет.

– Ишь ты. Это уже совсем зверюга!

– Зверюга и есть. Он и на каторгу пошел за то, что любовницу свою зарезал. Так, ни с того ни с сего взял да и начал полосовать ее ножом. Крови захотел. А доктор его больным признавал. Говорит, что это на него находит и что в это время он ничего не помнит.

– Все может быть. Ну а только Степана нельзя назвать больным. Он очень даже хорошо понимает, что делает. А только жизнь человеческую очень уж дешево ценит. Ежели есть у тебя пятерка, он и за пятерку готов тебя зарезать.

– И это деньги!

– Ну, однако, нам пора!

– Пойдем посмотрим, что там.

Лесной Дед и Никита взяли ружья и пошли из шалаша.

– Дыму не видать, – сказал Лесной Дед.

– Да, теперь уж пообедали, – высказал свои соображения Никита. – Костерок потух. Мы долго замешкались за обедом да за разговорами.

– Ничего, я хорошо приметил. Вот через то дерево дым был виден. Так мы и пойдем.

И Лесной Дед пошел вперед, Никита за ним. Не уклоняясь ни вправо, ни влево и зорко всматриваясь в лесную чащу, шел Дед, бесшумно ступая по мягкому настилу лесной почвы. Так шли они молча около двадцати минут. Как вдруг Лесной Дед остановился и стал прислушиваться.

– Слышал?

– Слышал. Как будто железо о камень звякнуло.

– Вот-вот. Близко, значит.

– Да. Пойдем осторожнее. Они за теми вон камнями.

Впереди была гряда камней, поросших мелким кустарником. К этим камням и направился Лесной Дед. За камнями был слышен разговор людей. Дед и Никита беззвучно взобрались на камни и залегли на самой вершине гряды.

С противоположной стороны у самых камней расположились Степан Алехин и двое Покосовых. Они горячо рассуждали между собой. Наверху было слышно каждое слово.

– Это не иначе как они, – говорил Алехин. – Я хорошо видел дым в этой стороне.

И он показал в сторону шалаша Лесного Деда.

– Не иначе как они, – согласился и Покосов-отец. – Больше некому здесь быть.

– Они. Теперь мы скоро с ними покончим. Пусть покажут нам золото, а там…

И Степан сделал выразительный жест.