Толпа волновалась и гудела. Откуда-то распространились слухи, что в зверском убийстве принимала деятельное участие женщина под вуалью, которую в эту ночь видели будто бы выходящей из подъезда Звонарева.

– Это он!

– Его дело! – слышались отдельные возгласы.

Но так как нельзя было узнать, кто именно видел женщину, когда она выходила от Звонарева и затем принимала участие в убийстве, то большинство к этим слухам относилось с осторожностью.

– Мало ли что болтают в народе!

– В особенности про людей, не пользующихся популярностью!

На место зверского преступления явились власти: следователь, товарищ прокурора, полицмейстер, сыщики. Начался осмотр помещения. Но никаких следов убийцы после себя не оставили. Только и можно было установить, что стреляли из браунингов и наганов. На это указывали пули, вырезанные из стен, так как все раны были сквозные и навылет. Но из этого можно было заключить только, что преступники были вооружены хорошо. А следовательно, бойню устроила не случайная какая-нибудь шпана, а люди опытные и более или менее состоятельные. Но мало ли в городе состоятельных разбойников, зверей в образе человека.

По привычке приплетать ко всякому преступлению имена Алехиных, Хулигановых и Покосовых начали было говорить о них и тут:

– Это они!

– Это их рук дело!

– По работе видно!

– Малых деток не пожалели!

Но более благоразумная часть населения не верила этим толкам:

– Не может быть! Не похоже это на Алехина!

– Очень уж безрассудно все тут, непродуманно сделано, наспех, на авось, с риском.

– А Алехин рисковать не любит, делает все не торопясь, наверняка.

– Нет, это не он! Не его шайка!

Но всем этим толкам положен был конец с чрезвычайной быстротой распространившимся слухом:

– Убили кавказцы!

И толпа заволновалась еще более.

– Они, они!

– Больше некому!

Нашли кавказский кинжал и патрон («газырь»), какие они носят на черкесках.

– Ах злодеи!

– Перевешать их всех!

Этот слух как бы случайно брошенными замечаниями поддерживал и Звонарев со своими помощниками. Это они нашли на дворе у забора кинжал и «газырь». И вообще Звонарев принимал в розысках чрезвычайно деятельное участие и высказал чрезвычайную проницательность. Он нашел кинжал и «газырь», он первый указал следы от нажима «фомкой» на косяке кухонной двери: он же определил и путь, каким проникли разбойники во двор. Наконец, он же первый заговорил о необходимости вскрыть трупы собак, чтобы определить яд, которым они были отравлены. Вскрытие показало, что собаки отравлены стрихнином, данным им в кусках мяса, приготовленных как шашлык. Это было как бы новым доказательством, что бойня произведена кавказцами, на чем особенно настаивал Звонарев. Все это в один день создало ему репутацию талантливого сыщика, и расследование о произведенной в доме купца бойне было поручено исключительно ему. Он начал с опроса аптекарей, кому и для каких целей в последнее время отпускался стрихнин?

Делалось это все так, что каждый шаг сыщиков был на виду у публики. Казалось, что сыщики задались целью искусственно направить общественное мнение в известную сторону. И это прекрасно удалось. С тех пор на кавказцев в городе вообще стали смотреть как на воров и разбойников. А между тем опрос аптекарей не дал никаких результатов. Из аптек стрихнин отпускался только по рецептам врачей и в таких дозах, что об отравлении пяти собак не могло быть и речи.

Тогда Звонарев перенес свои расследования за Амур и там узнал, что некто контрабандист Короткий всего неделю назад купил целый фунт стрихнина. Короткого арестовали и начали допрашивать в участке. Он сначала отпирался, но под воздействием допрашивавших сознался, что купил и пронес через границу стрихнин по поручению одного охотника. Назвал и фамилию охотника.

Того тоже арестовали, но он сразу заявил, что стрихнин у него и сейчас есть и что он ему нужен для охотничьих целей: он им травит зверей. Ему без труда удалось доказать, что в день убийства он был за сорок верст от города. На вопрос, не продавал ли он часть стрихнина каким-либо кавказцам, он ответил, что среди своих знакомых не имеет ни одного кавказца. Тем не менее его настойчиво допрашивали в этом направлении:

– Ты продал стрихнин кавказцам! Сознавайся!

Во время этих допросов из каталажки раздавались душераздирающие крики:

– Не знаю. Убей меня Бог, не знаю ни одного кавказца!

– Припомнишь, врешь!

– Ох! Если бы я знал хоть одного, я бы его назвал.

– Ага! Ты, значит, не знаешь только по фамилии того кавказца, которому продал!

– Не продавал я, не продавал.

Опять крики и стоны. Так допрос продолжался несколько дней. Наконец охотник не выдержал и заявил:

– Продал стрихнин одному кавказцу, а фамилии его не знаю.

Заручившись этим сознанием, Звонарев отпустил охотника. Но среди кавказцев он особых розысков не производил. Спросил одного, другого, третьего, убедился, что они тут ни при чем, и на этом покончил. Как будто ему только и нужно было, чтобы в документах дознания было прямое указание на кавказцев, дабы направить на них общественное негодование. На этом и закончилось расследование.

Но не успело еще общество успокоиться, как все были потрясены новой зверской резней. Вырезана семья кассира городской управы. Разбойники и тут действовали дерзко и зверски жестоко. Вместе с другими зарезан был и ребенок лет пяти.

Пошли опять толки, догадки, но достоверно было только одно. Это то, что кассир накануне купил у спиртоносов два пуда золота и собирался переправить его на китайскую сторону. Золото исчезло. Его унесли разбойники и пропали бесследно. На этот раз даже Звонарев не высказывал никаких подозрений на кого бы то ни было. Публика же опять отнесла и это убийство на счет кавказцев.

– Это они!

– Больше некому!

Характерно это последнее соображение, что «больше некому» убить. В городе проживали сотни профессиональных преступников, воров, грабителей, разбойников. Убийства случались чуть ли не ежедневно, хотя и не столь зверские. И тем не менее в этом случае почему-то указывали именно на кавказцев. Почему? Потому, что найден был кинжал и «газырь». Но разве каждый не может одеться в одежду кавказца, чтобы отвлечь от себя подозрение следственной власти? Кавказский костюм особенно пригоден для этого. Он каждому бросается в глаза. И едва ли найдется такой глупый кавказец, который решится пойти на разбой в своем национальном костюме? Всякий преступник стремится слиться с массой, ничем не отличаться от других. А для этого всего более подходит общеевропейский костюм.

Но эти соображения не приходили в голову серому обывателю, составлявшему массу населения. И все были убеждены, что это дело рук кавказцев. Но вместе с тем в глубине сознания обывателя гнездилась мысль, что настали такие времена, когда вообще жизни каждого опасность грозит отовсюду. Все стали принимать чрезвычайные меры предосторожности, запирались наглухо с шести часов вечера, спускали собак и чутко прислушивались ко всякому шороху.

Настали самохваловские времена!